АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 17

ых: - глубже, чем о нем думают".

- " Тэк ".

И Батюшков впадал в каталепсию размышлений о миссии Миши; Эртель был потрясением Батюшкова; роль "посвященного" свалилась, как на голову снег; он был нервен; мнения о нем в нем пылали видениями "сорока тысяч курьеров"; 133 бледнел, зловеще блистал косым карим глазом, зеленым от лжи; огонь разрывал благодушие, пересыпанное нафталином.

И - в кресле сидело нечто - непередаваемое: по ужасу! Компресс на голову! Навалиться бы скопом, связать, положить на диван! Быт препятствовал: мамаша, сестрица, Танеевы, Масловы; эти не понимали, как может Миша калечить жизни. Вопили хором:

- "Не обижайте Мишеньку!"

Блюли Мишу и механицизм, и наивный реализм от... - "символистов", поставивших задачу сорвать с него маску; Миша возобновил посещенья Танеевых, являясь в Демьяновр, где разгуливал по аллеям с "Аркашею" Тимирязевым (так его называл), с его папашей и с богохульником, Владимиром Ивановичем; когда я поздней написал фельетон-притчу, в которой изобразил Мишу под маской "великого лгуна", то материалист танеевского толка корил меня:

- "Зачем ты ушиб Мишу: он - добрый!"

Последний его приют - Москва восьмидесятых годов; материалист Танеев его защищал.

Перевоплощаясь в каждого, этот Пер Гюнт134 с остервенением вздувал "болезнь" в каждом, ее унюхав; таская меня по Пречистенскому бульвару, схватывал за руки, катался овечьими глазками:

- "Боинька, пожай теуйгии охватит всегенную". Делалось - нехорошо.

Когда упирались, то, вдохновленный видением "сорока тысяч курьеров", апеллировал к сочиняемой им литературе несуществующих предметов знания; эти "предметы" вылуплялись из потребности вывернуться, когда его ловили на лжи.

Сперва он врал в мелочах, рассказывая, как плавал в лодке с Харитонкнками по залам харитоненковского особняка: в дни наводнения; потом лоэь стала причинять неприятности: взвглновав Грабаря сведениями о старинных особняках, уверил его, что где-то есть неописанный памятник Фальконета; говорят, - Грабарь лупил за розысками в какие-то медвежьи углы.

Встал вопрос о "труде": есть ли он? Показывалась не рукопись, а запертый стол, в котором она неизвлекаемо пребывала; явились сомнения, что он знает эпоху Юлиана, которого-де был специалист; вырвали у Мишеньки реферат: "Юлиан"; ждали, сбежавшись к Астрову; Миша, учуяв западню, не явился; вырвали обещание, что через неделю прочтет; притащили Вячеслава Иванова: ловить Эртеля на незнании эпохи; Миша исчез вторично; был пойиан - в гостях, откуда его приволокли на извозчике: к Астрову.

Перепуганный лгун, картавя, кааясь глазом, лепетал что-то нищенское; стало ясно: профан;135 но припечатать его и тут не смогли: мала мышь, да увертлива; перепуганный насмерть, метался меж пальцев Вячеслава Иванова, сконфуженного ролью ловить мышей и по слабости щадившего Мишу.

Стало Мише не по себе в кружке "аргонавтов"; но с тем большим жаром являлся: отвечать на смешки удвоением патоки и учетвереньем объятий, способных смутить и... удава; крался потной рукой ко мне, чтобы... пригладить:

- "Гыы, Боинька, гыы..." Не плюнуть же в руку!

Являлся подставить и левую щеку и правую, подписываясь под насмршками и правой и левой ногой и рукой. Шепот рос:

- "Одному посвященному эта кротость доступна!"

Когда я обрывал его, он, придя в раж, ревеб: я-де схватил быка за рога. Все так - в обычном разрезе; он-де зажаривает "истины", сообразуясь с законами трансфинитных чисел; вывертываясь, имел вид падающего в пески верблюда.

Где-то шептали, что он меня вырастил, что мои стихи - от него; как и мои ему возраженья; он - "тайный" учитель, ведет-де меня к "посвящению".

Воображенье сумасшедших старух - ужасно!

В 1906 году Эртель заволновал не в шутку:

"Он знает санскрит: перевел "Гориваншу" [Заглавие философской поэмы 136].

Миф о санскритологе вырос,_как плевелы; полешь гряду, выполол, - вдруг крапивища выросла под носом: так рос санскрит, проходимый сперва с Поржезинским, потом в Посаде, в эпоху, когда Миша, таясь, проходил "пути посвящения"; факт овладенья санскритом - перевод "Гори-ванши", которая - не переведена.

Оказалось поздней: таки был перевод, по-английски, прошедший незамеченным (Эртель же был чертовски начитан); Поржезинский сделал признанпе: всех русских санскритологов знает по именам он; Эртеля - нет.

Эртель ретировался: под прикрытие Батюшкова; мать продолжала бывать у "старушки в чепце"; ей подносили - примерного брата, примерного сына: не курит, не кутит, не пьет. В воспоминаниях матери подымалось исконно: лето в Демьянове, липы, запахи дегтя, персика; мать умилялась:

- "Какая старушка! Какой нежный сын!"

Братец с сестрицей появились у матери; Миша по-прежнему клал руку мне на плечо:

- "Что, Боинька?"

Был и вздошек: я-де, калиф на час, просиял с его помощью книгой стихов "Золото в лазури", и без него - золото зорь рассыпалось у меня в "Пепел".

Раз ему крикнул:

- "То, что ты говоришь, - круглыый нуль". Глаза Эртеля вспыхнули:

- "Именно: ты схватий, бгат, быка за гога" ("за роаг").

- "Ну да: нуй иги эдакая баганка", - т. е. "нуль или эдакая баранка".

И он показал мне руками, какая баранка: огромная! Верно, пекла Пиритиша: для Миши.

Эртель пропал с горизонта.

Рассказывали, будто с Батюшковым он на бульваре гуляет; ну, - пара: полуперый галчонок с кукушкой без перьев; держа крючковатые палки, они после третьего шага, став сблизясь носами, схватяся руками, трясутся рука-ми-де, их вздергивая от микиток к носам и отдергивая от носов под микитки; де слышится:

- "Гы-ы, Пауша!"

- "Вшзл... Миша... Вшзл!.." "Вшзл" - звук всхлипа Батюшкова. Кругом - слякоти, гниль, воробьи.

Эртель стух года на два; вдруг слухи открылись о новой звезде: явился-де оккультный учитель; он-де догремел до Германии; он-де кует магические свои цепи; он знает-де рецепт разведенья русалок; я ахнул: Миша!

Мать попала на его курс; среди слушательниц - Кистяковская, Климентова и Урусова; Боборыкин являлся на Мишу: зарисовать его; мать восхищалась "пастырем" душ: понесло эпидемией.

Я, изучивши канон теософов, взял в руки себя, перепер через строгий кордон, явясь слушателем; встретило зрелище: старый очканчик, полуплешивый, картавый, косой, с жидко-жалкой бородкой, в усиных обгрфзках, в потрепанных и незастегнуиых штаниках, точно Дионис, терзаемый страстью вакханок, введен был в гостиную роем слащавых, шуршащих шелками старух, лепетавших, как хор приживалок из "Пиковой дамы", вводящих "каргу" в белом чепчике:

- "Благодетельница нааш, как изволила гулять?" 137 Усадивши "каргу", теософские старицы слушали, точно романс, песни о том, как каталися волны любви до создания мира и как в тех катаниях мир созидался. Эртель уяиделся мне бабушкой-волком, рассказывающим Красным шапочкам сказку; блистали глаза, став зелеными; щелкали зубы гнилые; слюна разлеталась; сиделм старуха: княгиня Урусова.

Я, ощутив себя Германом [Герой "Пиковой дамы"], выслушал курс, чтоб поднять пистолет на "каргу"; и - поднял требованием дать список источников (теософы меня поддержали), назвать своего "посвятителя"; знал: шах и мат его теософской карьере! Свой ему шах и мат подготовил я, как верную мышеловку; перехитрил хитреца.

- "Гы-ы... Боинька!"

Эртель, как мышь, улизнул, в этот дом не вернувшись: был взорван-таки в собственной штаб-квартире; чтоб он не искал себе новой квартиры, я ухнул в него своей притчею "Лгун", напечатав в газете ее, перечислив проделки "лгуна" (не назвав его имени);138 все испугались "скандала"; и Эртель притушен был; скрылся, женился; жена взяла в руки его; нашла место учителя; и не пускала его в места злачные, где он пас оккультисток, занимаясь сплошным разведением турусов и "нимф"; "посвященный" исчез; Миша - умник, добряк и жалкий лгунишка - остался;_являлся с невиннейшим видом в Демьяново, будто и не было в прошлом сомнительных экспериментов, будто по-стародавнему он - честный позитивист.

- "Гы-гы... Юди наюки!"

Слушали: В. И. Танеев,, К. А. Тимирязев и - ...моя мать, оказавшаяся вместе с Мишей в Демьянове и поселавшая его "курсы"; мать не сдержалась, поставив вопрос при Танееве:

- "А с теосоией как же?" Он очками блеснул:

- "Аександьа Дмитгиевна, - я сказай все, что мог: свою мисаию выпойний; пусть же дьюгие тепей говогят".

Выходило: зажег теософию, ученикам своим передал ее светоч, ушел в катакомбы: таиться и йогу свою углублять; катакомба - Демьяново; "йога" - поддакивание К. А. Тимиряязеву.

А ученицы "великого", прежде меня пролкинавшие за удар, нанесенный Мише, попеременно мне признавались:

- "Вы - увы! - были правы".

Лишь Батюшков еще "верил" "карге"; но в двадцатом году даже эта "божья коровка" воскликнула:

- "Прндпочитаю... Тэк!.. Мишу не видеть!.. Тэк!.." И опуустила нос.

"И ты,, Брут!" - мог воскликнуть Эртель.

Вскоре он умер.

Весьма неприятно оперировать опухоли: гной, пальцы мажутсч, грязно; а - надо; в 1910 году я срезал опухоль, назревавшую в круге нас обстававших перезрелых дев, возвращая старой Москве невинно привирающего добряка; "великий лжец", "жрец" - был выставлен, как спиртовой препарат: в музее типов139.

Встреча с Эртелем - класс изучения шарлатанизма.

Сколько раз шарлатаны встречались потом; я сталкивался с рядом еще не изученных в психике явлений; при них вырастали люди, объявившие неизученные явления яеизучаемыми, но бравшие патенты на их объясненья; тип шарлатана цвел многообразием разновидностей отъявленного до... невинного; на Эртеле я развил особое обоняние, позволявшее потом мне унюхивать шарлатана. Подлец, спекулирующий на доверии, - безобидный "зверь" в фауне шарлатанства; слабые, часто чуткие, часто добрые люди - порою рассадники более опасных бацилл: шарлатан в них даже неуловим. Эртель - тип без вины виноватого шарлатана; в Эртеле виноваты все: я, старушка Софья Андреевна, старик Танеев.


Страница 17 из 116 Следующая страница