АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 18

От грубого Калиостро не стоит спасать: опасности Калиостро ничтожны в сравнении с той, которую представлял Миша, "ученый-историк".



ЭМИЛИЙ МЕТНЕР



Вспомните роман "Давид Копперфильд": Тротвуд, юноша;140 и - Стирфорс, блеск талантов, старший товарищ Тротвуда; история друзей - себя повторяющийй миф; у каждого бывает свой Стирфорс, свой блеск; жизнь отнимает Стирфорса; но сон о нем длится.

Он - кипение юных сил в нас; он - нас отражающее зеркало.

Встреча с Метнером - встреча юноши с сильно вооруженным мужем, поражающим воображение; я, Эллис, Петровспий имели возможность обобществить наши опыты: борьбы с бытом; связь "аргонавтов" - попытка утилизировать опыт каждого как ценный и независимый; для изучения науки надо было Эллису записаться на семинарий по Марксу; мне - записаться на класс литературоведения Брюсова, на коллоквиум по истории церкви - к Ра-чинскому; но ни у Брюсова, ни у Рачинского не учился я связывать интересы: в культуру; в кружок "аргонавтов" шли: увязать в культуру знания каждого; не мои стихи интересовали меня, а социологический опыт Эллиса, исторический - Эртеля, теоретико-познавательный - Шпета, уже поздней временно подходившего к нам.

Метнер был старше на несколько лет в эпоху, когда "на год ранее" - значило: на метр глубже в трясине рутины; десятилетие боролись с нами; а с футуристами - года полтора.

Брюсову было труднее, чем нам; с 93 года оскалился он; на его же плечах мы с Блоком проходили в литературу.

Метнер был в возрасте Брюсова; жил же он в полной запупорке; сфера Брюсова - уже; музыка не интересовала его; он не был мыслитеем; в Метнере же схватились: мыслитель и композитор тем, которые прозвучали в культуре Запада запоздалым откликом на думы его юности, - у Шпенглера, у Чемберлена, у Файгингера и у Вейнинге-ра; они - шире, богаче, свободней жили в душе молодого Метнера, как подгляди лишь.

Не было литературы предмета: не было в литературе "предмета"; "предмет" - культура мысли вместо истории философии; не было постановки проблемы музыки как смысловых волнений сознания; читали историю в архиве документов; не было представления о палеонтологической психологии, - о том, что ископаемый птеродактиль в ребенке, пробегающем ракурс всех историчнских и доисторических фаз, жив в кошмаре о драконе, миф о котором - итог опыта передачи памяти о встречах первых людей с последними птеродактилями141.

Все это поднимал Метнер из своей катакомбы. С необычайною яркостью - без литературы, без отклика.

Более богатый культурой, чем Брюсов, он был замурован без единой отдушины; никто не слушал; не умел сказать; не было и трудов, на которые он мог бы сослаться. Ницше и Гобино еще не были в России известны; и он хватался... за Константина Леонтьева, за Аполлона Григорьева, ломая в себе труд "Философия культуры"; напиши он его, - многие бы твердили: "Это - по Метнеру"; мы же часто твердим: "Это - по Шпенглеру"; но труд, не написанный им, в сознаньи моем перевертывал свои срраницы 142, играя яркою краской; две им написанные книги - "Музыка и модернизм" и "Размышления о Гете"143 - бледные перепевы им уже сказанного.

По Эртелю знаю: и "ничто" может казаться "всем"; по Метнеру знаю: и яркий талант мимикрирует подчас неудачника; иные таланты с легкостью вфражают себя; потенциям гения присуще рубище нищего; в Метнере жило - нечто от "гения"; но "гений" в нем - обрел рубище.

Как луч из окошка, погас за окошком.

С Метнером познакомил Петровский: в 901 году.

- "Что там! - отмахивался он, - поговорите с Эмилем Карловичем: вы с своим Шопенгауэром, а он - по Канту".

Метнер да Метнер!

Я досадовал; мои мнения угонялись крокетным шаром: от шара Метнера; подать Метнера!

Петровский, выпятив губы, силясь выговорить, торопясь, - вспыхивал:

- "Эмилий Карлович слышит в оркестре каждую фальшивую ноту; братья Метнеры кидаются друг на друга по окончании симфонии и, не сговариваясь, восклицают: "Две, Коля, ошибки!" - "Две, Миля, ошибки!" - "Ужасно!" - "Чудовищно!" Где нам с вами: куда уж!"

И, убив меня, облизываясь, как кот, Петровский прибавлял:

- "У Эмилия Карловича брат, Николай, - сочиняет: замечательный пианист и композитор; он - произведение рук Эмилия Карловича".

Петровский, бывало, кого-нибудь возведя в перл, - им гвоздит: где уж, куда уж, - не Метнеры мы!

Выяснилось: Метнер - западник, немец с испанскою кровью; отец его - имел дело;144 а прадед, артист, был знаком с Гете145, которого Метнер боготворил, состоя в "Goethe-Gesellschaft" и заполняя библиотеку трудами "Goethe-Geselllschaft"; 146 еще гимназистом Петровский заходил к Метнерам.

Раз шли с ним арбатским районом; вырос стройный, эластичный мужчина в карей шитокополой шляпе, в зеленовато-сером пальто; бросились: узкая клинушком каштановая борода и лайково-красная перчатка, подымавшая палку, когда он остановился как вкопанный, точно внюхиваясь расширенными ноздрями тонкого носа и поражая загаром худого, дышавшего задором и упорством лица.

Вдруг лицо взорвалост блеском больших зубов с волчи-ным оскалом и вспыхом зеленых глаз, пронизавших начквозь, когда он, сорвав шляпу, ее уронил к тротуару, отвешивая четкий поклон и косясь исподлобья; длинные, жидкие, но кудрявые пряди волос с ранней лысины трепанул ветер; я увидел надутые височные жилы и линии костей черепа, сросшиеся буграми.

Глаза угасли: задержь, напоминающая оцепененье щетину поднявшего волка, готового и к скачку вперед, и к легкому скоку от нас в глубь переулка. Петровский представил:

- "Эмилий Каршович Метнер".

Настороженно вперились друг в друга; запомнилась поза Метнера: подозревающий задор, дразнимое любопытство, могущее стать и угрюмым молчаньем, и жестом детской доверчивости. Впоследствии мне казалось, что в миг первого столкновения на улице всплыл лейтмотив отношений, и бурных и сложных, где и пиры идей, и ярость взаимных нападок пестро сплетались до первого разговора, единственного, длившегося года в поединке взаимопроницания, признания, отрицания.

Памятна пауза немой стойки - до первого слова:

- "Здравствуйте".

У Диккенса есть такие моменты, когда он рисует судьбу.

Метнер отчасти - судьба; фантазия нашиз моральных игр воплощена книгоиздательством "Мусагет"; друг трудных часов ижзни и оскорбитель ее светлейших моментов - и утешал, и нападал бескорыстным разбойником, ударяя по фикции снящегося ему "дракона" на мне, введя в жизненный быт символы "Кольца нибелунгов" Рихарда Вагнерм и чувствуя себя в им созданном мифе убиваемым Вельзунгом; [Древний род, изображаемый в "Кольце нибебунгов" 147] лейтмотив "вельзунгов" - его рассказ о себе: для меня он и жизнь читал ухом, иллюстрируя ее сцены сценами боя Гунтера с Зигмундом, освобождением Брунгильды, ковкой меча [Темы "Кольца"], чувствуя себя бродягой по лесным трущобам Европы пятого века, а не туристом, пересекающим - Берлин, Дрезден, Цюрих, Москву, где он обитал, как древний германец в пещере, а не в домике Гнездниковского переулка (окнами в окна квпртиры д'Альгейма, воспринимаемого Хагеном [Хаген - убийца Зигфрида]); в поднятой пыли цивилизации видел он дым пожара Вальгаллы; его девиз: сечь голову Фафнера [Дракон в "Кольце нибелунгов"] и выслеживать подлого гнома, Миме, выславшего Хагена: вонзить меч в беззащитную спину Зигфрида 148.

Ликом древнего мифа поглядывал он на нас.

- "Посмотрите, - бывало, толкает меря, показывая в Обществе свободной эстетики на модного журналиста: - Что за ужимки, каков подлец!"

Хагеном виделся ему и д'Альгейм, выросший из Миме-Листа;149 "Дом песни" - ловушка для Зигфридов двадцатого века, которых-де миссия - культура Гете, Бетховена, Канта; бьюсь об заклад: и занятие Рура негрскими легионами переживалось бы Метнером в унисон с "Домом песни" д'Альгеймов, подготовлявших, по его мнению, ядовитую музыкальную смесь: из Гретри, Мусоргского, Листа.

Мифом он оперировал, точно формулой, исчисляя события будущего и порою кое в чем предвидя их тонко; для него миф - и Берлин, и Москва, и угол Кузнецкого Моста, и Лейпцигерштрассе; отсюда его - требовательность к друзьям и удесятеренная настороженность: мелочь жизни - симптом-де; в атомах воли бьет-де мировой пульс; людские дуэты и трио - молекулы-де химического сцепления: в мелодиях мирового ритма; от того, с кем дружишь, зависиьш; химия качеств - не изучена; в каждой группке людей - иная она; мы не знаем, какие ядовитые или полезные свойства для целей вселенной приготовляем мы, дружа с тем, не с иным; отсюда - его придирчивость к слову и к каждому жесту того, на ком сосредоточивал внимание он.

Все то, поздней сознанное, встало тональностью перед тумбой арбатского переулочка, где столкнула нас лбами судьба и где мы перебросились незначащими словами; потом встречались издали, хватаясь за шляпы, настороженно косясь.

И шли мимо.

Первый разговор - моя встреча с ним в Колонном зале тоодашнего Благородного собрания150.

На генеральной репетиции Никиша мне иззали бросились: темно-зеленое пальто и красная перчатка, сжимавшая крючковатую палку; Эмилий Метнер скользил, как волк в чаще, в давке людей, скрыв усами зажатые губы, со вздернутыми плечами, с откидом долихоцефального черепа: не то художник, не то франтоватого вида брюзга, не то рыцарь, не то вор, - викинг-волк, Вельзунг.

- "А? вы?"

Мы сели рядом; как собака на стойке, пруюинно-четкий, он молча впивал деловитые разъяснения Никиша, когда тот, тржды махнув дирижерской палгчкой, рукой обрывал оркестр, бросая с пультта:

- "Aber hier mussen Sie..." [А зесь вы должны... (нем.)]

Метнер же, подняв плечи и закосясь вопрошающим глазом, стискивал в руке шляпу; и поражало, что мало осталось длинных волос и что крепки кости фигурного черепа; вдруг, не выдержав собственных мыслей о Шуберте, Никише, себе и мне, он, упав локтем в колено, задирижи-ровал кистью руки, отбивал такт ногой, напевал в ухо:

- "А... а?.. Слышите... Ти-та-та... Ну, что?.. А?" Не дождавшись ответа, - броса
Страница 18 из 116 Следующая страница