АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 19

л: не мне, не себе:

- "Дик мотив под токкато: сквозная веселость; под ней - страх... Великолепно... Та-та", - напевал он, принимаясь вгонять обертон впечатления всей живой пантомимой в... проблему культуры приведением в параллель к теме роии напеваемых фиоритур из Бетховена, Шумана - в ухо мне: с подкивом на Никита; и случайная мелодия становилась связью мелодий, из которых звучала полная блеска дума его: и о Шуберте, и о Никише, интерпретаторе Шуберта.

- "Вспомните: у Фридриха Ницше..."

И - что это? Фридрих Ницше собственною персоною встал как бы для меня на пульт, заслонив дирижера Никиоа.

Я ж разевал рот на комментатора никишевских комментарий не к це-дурной симфонии151, а к европейской культуре, в лекции о которой он мне превратил репетицию Никита простым подчерком музыкальных тем и их смысловым раскрытием в связи с философией.

- "Культура есть музыка!" - по Новалису резюмировал он.

И, отдернувшись, тянул клин бородки - в звук труб, в ветер скрипок.

К концу репетиции не Никиш отдирижировал Шуберта, - Метнер отдирижировал Никита: во мне.

И бросил:

- "Идем к Никиту".

Никиш стоял в пустом зале; казавшийся издали и высоким и стройным, вблизи казался он толстою коротышкою; Зилотти ему подал шубу, лицом зарываясь в меха; Метнер обменялся с Никишем несколькими словами; я их наблюдал:

- "Дирижер оркестра и дирижер душ!" Таким увиделся Метнер.

Бетховена, Гете и Канта он мне вдирижировал в душу; ему философия была только нотой в культуре, которая виделась симфонией, гд еирструменты - "великие" лич-ности-де.

Прощаясь с ним, недоумевал, почему мы не условились встретиться; шел... с репетиции на лекцию профессора Анучина и... не дошел; представилось жевание резинки после... бокала шампанского, поданного мне: Шубертом, Никишем, Метнером...

Когда вышла "Симфония", Метнер решил: автор - я; вскоре же резкий звонок; Петровский и Метнер с лукаво-веселым лицом, без волчьей настороженности, - в том же пальто, в той же шляпе и с тою же крючковатою палкой. Он мне подмигнул:

- "Идемте гулять".

Вертя тростью, подталкивая под локоть, с веселыми каламбурами скатились по лестнице - в воздух, под солнце; он несся по Денежному переулку вперед; и Петровский едва нагонял его; розовела заря за заборами; светились белые гроздья сирени; он палкой показывал - в зори.

- "Симфонией" дышишь, как после грозы... В ней меня радуют: воздух и зори; из пыли вы выхватили кусок чистого воздуха, Москва - осветилась: по-новому... "Сим-фония" - музыка зорь, брат отметил зарю; у него есть мотив: титета, татата", - напевал он.

Он мне окрестил этот год, назвав его годом зари.

А прохожие, верно, дивилися умжу и двум оголтелым студентам; вот - Смоленский бульвар, вот - Пречистенуа, где Кобылинский подчеркивал мне пыль тротуара. Здесь именно Метнер увидел зарю, осветившую нас косяками.

Метнер отстаивает личность: вскочивши, согнувшись, рукою схватился за бок, он другою, в перчатке, сжимающей палку, как бы рисовал силуэты значительных личностей; с невероятною силою невероятных размеров из слов его встает лицо Ницше.

- "Нет, нет, я - за личность: Перикл начинал говорить перед массой, как перед неким хаосом; словом учителя своего, Демокрита, он организовывал толпы, влагая смысл в смысл, точно вписывал в круге круг; когда кончал, то стоял каждый в круге своем; уже не было массы, а был организм, средь которого стоял Перикл образом самого Логоса: вот человек!"

Метнер задирижировал душами, гармонизируя их устремленья: в усилиях вырастить близкую тему в другом становился тираном он, подозревал и подглядывал, переворачивая все ваши мотивы, ощупывая их изнанки, врываяся в жизнь, угрожая разрывом мне; он впоследствии мне говорил: спутница же жизни моей отделяет меня - от меня самого.

- "Она есть "королевна" из вашей "Симфонии"; за ней - Клингзор154, Петр д'Альгейм, с Листом, с католицизмом, с больною мистикою; он вас погубит, - я вам говорю... Гете не одобрил бы вас: вам нужна "Сказка" московской "Симфонии"155 - не "королевна".

И уже миф возникал в нем; он подхватывался и д'Аль-геймом, но им развивался обратно: Альберих-де [Злой гном в "Кольце"], Николай Метнер, подкапывался под "Дом песни"; д'Альгей в безысходной тоске из окошка косился на окна противоположного дома, где Метнеры жиши; оттуда же Метнер - косился: на окна д'Альгейма.

И весь Гнездниковский разламывался для нас; две культуры, два воина: француз д'Альгейм нес дар Франции, т. е. отраву для Метнера, немца, вербуя в отряд своего родственника, француза Мюрата, профессора Л. А. Тара-севича, С. Л. Толстого, княгиню Кудашеву и всех Олениных; за Э. К. Метнером шли: Гольденвейзер, Морозрва, Шпет, Эллис.

Слушали:

- "Или - со мной, или - с Метнером!"

- "Или - со мной, иль - с д'Альгеймом!"

Рос ммф уже не о "руне", а о "золоте Рейна", которое выкрали гномы; и Метнер, оскалясь, чувствовал: гибель Вальгаллы; и Вольфы, и Вельфы, и гвельфы, и гибеллины156 - сливались в одно: в мифе Метнера; эпоха Атти-лы - с эпохою Фридриха Барбароссы связывалась двадцатым столетием, централизуяся здесь, в Гнездниковском; мы с Эллисом и с Соловьевым - Арбат утверждали, а Метнер с д'Альгеймм - район Гнездниковского, между Тверской и Никитскою. Впоследствии, когда искал себе он псевдоним, я сказал:

- "Искать нечего: "Вольфинг" [Вольфинги - род (см. "Кольцо нибелунгов")]. "Вольфингом" стал157.

Сквер у храма Спасителя - порог к дружбе; летом 902 года он напечатал в проинциальной газете обо мне фельетоны;158 его критика лишь подчеркнула: "Симфония" - не в сумасшедших доиах (мысль Л. Л. Кобылинского), вовсе не в "мистике" (мысль Соловьевых) и не в "архиереях" (Рачинский), а в символе радости, в "Сказке" (героиня моей первой книги).

И я радостно согласился .

Осенью 902 года я стал ежедневным гостем уютной квартирки, наполненной звуками Шумана и Николая Метнера; великолепный, сухо-стройный лысый старик в синих очках, с бордокою а-ля Валленштейн, белой, как серебро, Карл Петрович, зорко внимал нам с милой супругой, урожденной Гедике; а композитор, брат Кгля, - квадратный, кряжистый, невысокий, с редеющими волосами, с лицом молодого Бетховена, с медвежьей неповоротливостью силился передать свою мсыль; не находя ее, он сердился, хватаясь за спички и пережигая их в пепельнице (его привычка), поглядывая строго и мило напряженным лицом с морщиной на лбу, со стиснутыми губами: как паровоз на парах, он пыхтел, себя сдерживая и слушая нас; было усилие понять ритмы Тютчева, Пушкина, музыку к которым замыслил; о Гете судил он словами брата161.

Много было от детской мешковатости в строгом крепыше этом; и "Миля", брат, разъяснял культуру ему, работая над ним, как педагог-художник.

Как "икарийским" играм предавались мы с "Милей" над чайного скатертью, а "Коля", брат, молча пыхтел, пережигая в пепельнице за спичкою спичку; вдрун, бросившись вперед тяжелым квадратом корпуса, падая руками на скатерть, со строгим вопросом, скрипя своим стулом: "Позвольте".

Поняв, - откидывался, оглядывая нас; и валился в пепельницу: пережигать спички.

Раздавались звонки; являлись женатые братья: хорошо одетый остряк, в стиле Диккенса, брат Карл Карлович и молодой Александр Метнер с испуганными голубыми глазами; являлассь сестра, Софья Карловна, ее муж, Сабуров, тривиально самоуверенный, немолодой и неглупый художник Штембер, родственник Метнеров; многочисленное семейство внимало "Миле", верховоду и дирижеру.

Бывали: и нервный Г. Э. Конюс, и флегматично-надутый, тяжелый, чернобородый Гедике, и нервно-неудовлетворенный, восторженно-впечатлительный худой блондин, Александр Борисович Гольденвейзер, чттель "Коли", к которому сразу же я почувствовал тягу.

Придешь - все на цыпочках: Карл Петрович, Александра Карловна, братья Александр и Карл, сестра Софья, Сабуров и Штембер:

- Тсс... Миля - работает... Тс... Коля сочиняет. Николай Карлович чувствовал ужас к столовому ножу и к яичной скорлупе; ему разрезали мясо и Александра Карловна и сестра Софья; Сабуров и Штембер очищали яйца от скорлупы; Эмилия Карловича сражали задохи; и он капризничал, слушая, как произносят сентенции "Мили" словами "Мили" - брат Карл, брат Александр, Саша Гедике; великолепный старик, с белою, как серебро, бородкой а-ля Валленштейн, вынимая сигару из рта, - бывало, старартся:

- "Толпа, Миля, становилась цельным организмом, среди которого стоял Перикл, как мне кажется".

- "Вы не о том, папаша".

Великолепный старик с белою, как серебро, бородкою а-ля Валленштейн, бывало, с достоинством поправляет синие очки:

- "Я хотел только выразить, Миля".

- "Хотели сказать, - нервно схватывается руками за кресло Э. К., - что у Шумана музыкальное напряжение обратно Бетховену".

- "Вот именно", - обретал точку опоры папаша, стараясь усвоить мысль "Мили", чтобы через день выпорхнуть с сигарным дымком:

- "Я хочу сказать, Карл, что у Шумана музыкальное напряжение обратно Бетх..."

- "Весь вопоос в том... - вскакивал, бросая салфетку, Миля, за день углубивший вопрос; и, простирая руку над скатертью, супом и "Bier" [Пиво (нем.)], как над бездною, - весь вопрос в том, что вопрос не так прост, как некоторые полагают..."

"Некоторые" - Э. К. за день до этого.

- "Конечно: хотя..." - следовал анализ "хотя"; "однако" - следовал анализ "однако": великолепный, блистательный.

И мамаша, я, Карл, Александр, Николай и Сабуров, бывало, моргаем и рты разеваем: ножи выпадают из рук; проливается "Bier" на чистейшую скатерть; папаша внимательно вслушивается: усвоить и выразить:

- "Толпа, Коля, становилась организмом, когда к ней Перикл говорил, хотел я только сказать, - Алексей Сергеевич: весь вопрос в том, что вопрос не так прост, как мы все полагаем, - сигарой на нас, - потому что хотя музыкальное напряжение, Миля, у Шумана..."

Милый старик: он упорно учился, годами учился у Мили; выучивался - шаг за шагом; и выучивш
Страница 19 из 116 Следующая страница