АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 21

начале ноября 1902 года, зайдя к нему, я застал его в возбуждении; ткнувши руку в окно, он мне бросил:

- "Что вы видите? Церков?ь.. Я завтра венчаюсь в ней... А послезавтрс с женою я - в Нижний; совсем; вы же -ш афер!"175

Как обухом по голове.

Так и было: женившись на А. М. Братенши, уехал он; я был у него в Нижнем в 1904 году; мы оживленно переписывались; вскоре в Нижний послал ему стихоиворение "Старинный друг";176 в нем описывалось возвращение сквозь сон позабытого, древнегоо друга, зовущего из катакомбы - на солнце, на воздух: к свободе; он тотчас ответил: "Старинный друг - я". В конце же стихотворения появляется гном, или Миме; он нас заключает обратно в гроба177.

Через тринадцать лет понял: эти "гроба" - разделившие нас идеологии, о которых разбилась прекрасная дружба: с 1915 года уже не встречались мы; Метнер стал - "враг"179.



РАЧИНСКИЙ



Кобылинский, Батюшков, Метнер - не старшие; первым из старших внезапно и бурно примкоул к нам Григорий Алексеевич Рачинский, заведясь сразу же на всех тропах; каким вбежал, таким и дымил.

О Рачинском стал слышать с 901 года; а в 902 он уж вот - в дымках рядом; не помню, когда стал бывать у него и когда стал врываться ко мне он: журить, покровительствовать180.

Он - строитель моста к нам: из стана "старцев"; трубач, стягоносец и бард, он приходит - со стягом враждебного лагеря, с длинной трубою: трубить, веять стягом; отвеявши и оттрубив, трубит, веет "старцам", среди Трубецких и Огневых впервые поднялся глухой, защищающий меня голос; у нас он твердил: надо-де понимать и Лопатина; "им" он меня разъяснял; мне развертувал взгдяды о Логосе: по Трубецкому; в прекрасном усилии сделать понятными нас, молодежь, старикам, он "их" обегал с Белым, с Блоком в руках; а нас обегал он с Новалисом, с Гете и с Пушкиным.

Г. А. Рачинский - двоюродный брат С. А. Рачинского, профессора ботаники, ставшего сельским учителем в селе Татеве, корреспондента Толстого181 и - скольких; художник Богданов-Вельский изобразил его в рое мальчат. С юных лет эрудит, вытвердивший наизусть мировую поэзию, перелиставший философов, всяких Гарнаков, Г. А. - энциклопедия по истории христианства, поражавшая нас отсутствием церковного привкуса; нам казалось, то, что именует он мировоззрением, - энциклопедия, а что считает досугом - канон его.

Жил он - в центре182, в крошечной квартирушке, набитой книгами и украшенной, как бомбоньерочка, вышивками из Абрамцева; скучающе поднимался на верхний этаж: отбыть службу, о которой он не любил говорить, живя связями с рядом ученых обществ; казалось странным, что яркий эрудит - не профессор; отбывал служебную повинность ради хлеба, омвобождал себя от повинности: подпирать устои; в рое профессоров Г. А. Рачинский мелькал яркостью стремлений и жесрьв с подергом, являя контраст с седоватой бородкой, с профессорскими золотыми очками.

Жена - рожденная Мамонтова;183 Г. А. плавал в стихии искуссов: старик Поленов, собиратель картин Остроухов, Серов - друзья дома Рачинских: Г. А. был культурою

"Мира искусства" - до "Мира искусства", вынашивая платонически лозунги Абрамцева: с Якунчиковой, Серовым, Коровиным, Врубелем, но и великолепно разбираясь в классиках-итальянцах; поклонник Баха, Генделя, Глюка, пноимал Скрябина, восторгался музыкой Метнера и д'Альгеймами.

Ходил по Москве парадоксом; староколенный москвич с "традициями" сороковых годов, рукоплескал всему смелому, уныривая из быта, с которым видимость створяла его; чтимый профессорами, им зашибал носы озорным духом. То, чем пленял нас, его умаляло в быту, где исконно вращался он; котировали его остроумцем; он импонировал фонтанами текстов: на всех языках.

Не ценили способности тонко вникать, понимать, а ценили - личину его, эрудицию, которая в нас вызывала протест, когда он наш жест, рвущий с компромиссами, утоплял в цитатах. Но архаичность Рачинского эквиалентна дерзости его приятия нас.

Э. К. Метнер явил подвиг бунта - из одиночества; а Рачинский являл давний надлом: перебой холерических взрывов и меланхолической мрачности; бунт его - по кривой рикошета; "служба", как фига: Янжулу; если последний - "талант", то Г. А. - "Гений" в сравнении с Янжулами.

Когда я или Эллис устраивали передряги, то он являлся журить; а по блеску очков было видно: доволен; недаром подчас, хватая за фалду Л. Л. Кобылинского, имел вид седого "Левы"; тот выдвигал "покой" желтого дома; этот жундел о "небесном покое", а строил Гоморры, скрываяся к "архиерею"; знали, что "архиерей" - погребок; и знали: Г. А. - устал, заработался.

А. С. Петовский его отвозил в санаторий: под Ригу.

Скучая в укладах, устраивал "кубари"; влек его Эллис, которого он честил; раз под речью П. д'Альгейма о музыке Гретри к мертвой лысине Эллиса он приложил воспаленное свое чело:

- "Тоска, - клубом дыма из рта: паф! - Тоска Кобылинского, Левки, с тоской - паф! - Рачинского, Гришки, сливаются - паф! - в мировую тоску".

"Седой Гриша" - его под шумок называал Кобылинский. Запой слов - из рыдающего трепетания, что он в лапах косматого быта; и мы понимали тоску этого порой обнаженного Ноя.

Рачинский, став другом, еще был немного отцом благодетелем: каждого из нашего кружка; помнится, как, положивши свою воспаленную руку ко мне на плечо, а другой взявши под руку, он, припадая на ногу, меня проводил в кабинетик душнеющий, чтобы замкнуть в нем, часами жундеть, наставляя премудростти, опыту жизни: отец уже умер; еще Гершензон не явился; Рачинский в ту пору являлся мне образом, связывающим Гершензона с отцом; после смерти М. С. Соловьева он выбран был опекуном его сына: и он опекал, грозя правой рукой за пртказы, а левой толкая к проказам; казалось, - "бунтами" нашими он питался.

Когда завелся своим собственным обществом, став председателем в нем, ужасался покойному Эрну, что - "вандал", Булгакову, что - провалился в келейности, пока Булгаков и Эрн не втащили его: в церковную догму; тогда, меня вспомнив, руку схватив, закачавшись, задергав рукой и плечом, усадил и, елозя ногами под стулом, метаясь бородкой, жундел в клубах дыма:

- "Паф, паф... Теологии много!.. А разве они теологию знают? Поизучали б апостольские постановления!"

Тыкался толстой своей папиросой; и мне мотивировал необходимость вступить в совет общества, перелетая на "ты" с "вы".

- "Ты понимаешь - паф, паф! - я тебя, черт дери, бы сам вытурил... Паф! - из совета - паф, паф... - Я тебя бы - паф, паф! - ницшеанского пса, - исчезал он в дыму, - сам бы вытурил в шею из общества, - вновь он являлся из дыма; и - с молниеносной быстротою: - кабы не Булгаков... Да вы понимаете сами, Борис Николаевич, ты понимаешь, боюсь я густого поповского духа... Булгаков способен, способен - ты понимаешь - на заседании - па,ф паф, паф! - дернуть: паф, паф, паф, паф, паф!"

Нет Рачинского: клубы; из них как жундение шершня:

- "На заседаниях не религиозного, а философски-религиозного, - бил пальцем в палец он, - общества - паф! - фи-ло-соф-ского, черт побери, еще дернет Булгаков какое-нибудь там: "Святися, святися - во имя сына, отца, - папиросой взлетал в потолок, - и святого духа..." - Паф, паф!.. - Тут-то вот выпускаю тебя: "Слово принадлежит Богису Николаевичу Бугаеву". Лай на Булгакова, пес ницшеанский! Эрн встанет, а я ему - Левкою: для равновесия!.."

И помолчавши:

- "Идите-ка в совет общества: паф!"

Припадая на ногу, повел из прокуренного кабинетика в дыме "осанн" - к диванчику, где Т. А. Рачинская нас ожидала: с Парашей, сестрою:

- "Ну, Танькин, - Борис Николаевич выбран в совет!" И свободно висела широкая, широкобортная, широкоплечая синяя куртка его; видом точно отец; юным духом как кукиш, который показывал он и на службе, приводя в ярость и в страх начальство.

Как он тащил из квартирки в служебный этаж опекаемого Соловьева, Сережу, еще гимназиста: "вампуки" показывать, "Степушке" (С. С. Перфильеву, начальнику по службе), Сережа исполнял оперу "Пиковая дама": оркестр, хор; лучше же всего у него удавался квинтет: "Мне страшно", графиня, князь, Томский, Лиза и Герман (бас, тенор, сопрано, контральто и баритон) перебивали друг друга на все лады: "Мне... не...е... стра... тра... ра... страшно... Мне... не..." - рыком, кваканьем, писком и лаем, перебиваемым гудом флейт, дудом труб, писком скрипок и "гогом" фагота, сверлил чудовищно слух; Сережа, придя в исступленье, крича, топоча, кулаками, глазами, ногами, растерзанной курткой, космою, слюною показывал попеременно жест Томского, Германа, Лизы, графини; в ту минуту он был гениален, чудовищности выдумывая; и мамонта разорвало б, а не ухо.

Рачинский, втащив нас в "святое святых", притворив дверь в соседнюю комнату, где скромно скрипели пером, где являлись просители с улицы, поставив перед добродушным толстяком, своим начальником, Степушкой, которого в Демьянове знавал я студентом, - требовал, чтобы Сережа пропел "Мне страшно"; все помещение дрожало от рявка, от хрюка, от топа и ора Сережи, от фыка и брыка Рачинского, в форменном сюртуке откалывавшего антраша и совавшего рассеянно папиросу зажженным концом в рот под заливистый визг "начальника", Степушки, колыхаушего толстый живот в кресле; не знаю, что происходило в мозгах низшего служебного персонала: летели "устои" московские - к чертовой матери.

Это был - "кукиш"; потребовали, чтоб "седой Гриша" был убран со службы.

До 901 года числился он и в редакционном совете "Вопросов философии и психологии", при Л. М. Лопатине, нашем "враге"; но и там он показывал "кукиши": звукосочетание "Ницше" в сем месте в 1901 году звучало как кукиш, а он напечатал статью, разбирая толково смысл Ницше184.

Увидел Рачинского я на заседании, посвящанном памяти философа Прелбраженского; после маститых мужей вдруг на кафедру выскочил муж седоватый и быстрый; блистая очками, махая руками в огромную аудиторию, он глухим, лающим голосом начал выкидывать море взволнованных слов, набегая на слово словами, стирая словами слова; взволнован я был;
Страница 21 из 116 Следующая страница