АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 22

от Соловьева же слышал:

- "Рачинский Г. А. - одинокая умница".

Мне передали, как он появился впервые за чайным столом Соловьевых, совпав с Кобылинскими, тоже впепвые явившимися.

Он - холерик; жестикуляция - тарантелла; слова и движенье, ломая друг друга, как смазываясь, дают - мельк экрана кино, - фыки, дымы и сверки цитат способны ввинтмть с непривычки мигрень в висок; Кобылинский, Лев, живя у меня, заставлял меня падать в диван от верча и жестов своих; увидя, что пал, припавши к груди, он ер-зом и прыгом вгонял в каталепсию. Братец Сергей, раз явившись ко мне часов в восемь, застав полный стол, а меня - в разговоре, ко мне привалясь, растоптав разговор, начал что-то доказывать: в ухо; и тотчас стол, полный гостей, закрылся в тумане; я впал в каталепсию, еле следя: стол пустеет, пустой; гасят лампы-настенники, кроме одной; затворяются двери в гостиную и в коридор; гаснет лампа, последняя; мрак; только в ухо бьет голос, как костью; вдруг - возглас матери издалека (из постели):

- "Да что ж это?"

Уже проснулась она, отоспавшись: тут я пробуждаюсь и чиркаю спичку: гляжу - пять утра; Кобылинский, Сергей, мысль свою, им начатую в десять вечера: доизложил.

- "Поздновато... Поговорили!"

Напомнив читателю о характере Кобылинских, упомяну об явлении Рачинского: в дом Соловьевых.

Кобылинские, появись к Соловьевым впервые, ткнув хозяевам руки, себя перебили, сцепясь в долгом споре; вдруг звонок; чтото затопотало в переднюю ботиками; братец Лев произнес: "Ницше". Из шубных, медвежьих мехов тотчас вывалилось седоватое нечто в очках, меж сцепившихся братьев; и шесть рук, шесть ног, - взрывы дыма: из тявков! В сплошном телотрясе прошел этот вечер; Соловьевы молчали испуганно перед сцепившейся троицеф, вылетевшей только к часу в переднюю: скатиться с лестницы и спорить на улице; в передней просунулась лысина Льва на Сережу - спросить:

- "Кто это?" - пальцем в О. М. Соловьеву.

- "Да мама же моя".

- "А".

И Лев - вылетел.

С тех пор стал Рачинский бывать у С. М. Соловьева; я дивился дарам седоватого Дамаскина:185 он подмигивал мне моей же "Симфонией"; и ласково звал: к себе в гости; так я оказался в уютной квартирке, в ней встретив певицу Оленину и ее мужа, д'Альгейма186.

Рачинский мне связан с кривым переулком Пречистенки.

Градация домиков: синенькиц, одноэтажный, с заборчиком, с садом; за ним, отступя, занавесясь рядком тополей, желтоватый и белоколончатый каменный дом с барельефами; шестиэтажного куба, слепого и глохлого, бок; ниже, выше и ниже, - зеленый, белясый и розовый, - домики, с колониальною лавкой; забор, убегающий влево, с отдером доски, позволяющим видеть: склад дров; лед не сколот; и - трясы ветвей, крики галок, над тумбами, - около церкви Покрова Левшина, сереброглавой, четырнадцатого столетия, - с сутуловатеньким, глухим священником: ста пяти лет; его правнуки сидели за... музыкой Скрябина и спорили о Метнере; наискось - блеск изразцов сложил голвоу; дом строил, наверное, Шехтель, коли не Дурнов.

Кое-где пробежир пешеход; генерал Щелкачев чешет мимо; Истмина, бледная барышня, за угол скроется; Эл-лис в шубенке с чужих плечей дергает: в Неопалимовский; к вечеру в саночках едет кудрявый Бердяев; и - шапка в мехах; и под мехом вихляются черные кудри, серебристые снегом. И ходит расчесанный, мытый козел, перевязанный лентой, бодает прохожих с большим удовольствием.

Левшинский, Мертвый, Обухов, Гагаринский? Точно не знаю; нр знаю: в домах этого пречистенского переулочка было жунденье - "святися, святися"- меж водкою и меж селедкою; перед закусочным столиком сидел застенчивый, пристальный и коренастый Серов.

Всюду быстрым, танцующим шагом с седою улыбкой Рачинский влетал, оправляя свой галстук, склоняясь к руке, и над ухом жундел, точно шмель над цветком: он врачу, коммерсанту, профессору, барыньке бархатным очень

невнятным густым тембром голоса мед свой с пыльцою нес в ухо, как шмель в колокольчик вникая; и слышалось:

- "Первосвященник, надев - Урим-Туним... Бара берешит... Бэт харец..." - сыпал текстами: по-итальянски, еврейски, немецки, по-русски.

Устав, впав в невроз, поднимал, точно жужелжень му-ший; мозаика пестрых цитат в ускорениях голоса перетрясалася: каша во рту!

Появлялся Петровский; и, бережным жестом извлекши, его увозил. Один критик в 1902 году назвал Рачинско-го балаболкой, забывши, что - всякие есть; и тимпаны, и гусли, если угодно, суть балаболки; но я их предпочту критику-пошляку; среди Булгаковых и Трубецких был единственный он песнопевц; его гимны о культуре - д'Альгейму, Морозовой, Метнеру доселе мне апмятны; средь "Дома песни", в "Эстетике" - он поражал жизнью нас; пестун всех нас, в известный периоз вынашивал он наши молодые стремления; в часы же доауга писал оо стихи: грустны и строги строчки его антологий; пародии на Алексея Толстого (поэта) - и сильны и звучны; один из первых он оценил Брюсова, Блока; от Мережковских его воротило; Евгению Трубецкому меня объяснял.

Роль Рачинского, певшего в уши старопрофессорской Москве о культуре искусств, ей неведомой, в свое время была значительна.

Бывало, придешь к нему: из кабинетика он, припадая на ногу, выходит, сжимая толстейшую, скрученную им же самим папиросу; свисант гладчайше короткая синяя широкоплечая, короткобортная курточка; и расплываются пухлые губы на белопухлявом , а то красно-розовом (коли - приливы) лице; припадая стриженою бородкою к уху, он теплую руку кладет на плечо:

- "Сотвори господь небо и землю... Бара берешит Элогим".

И раввины московские перед лицом Иегочы проорали не раз благодарность Рачинскому, их выручавшему; чтим был раввином Мазэ; чтил раввина Мазэ; дервиш с дервишем и Далай-лама тибетский он с Далай-ламой тибетским; к столу ведет; за столом - жена, Т. А.

- "Тт... прекрасно... И Поццо... Тт... т... И Мазэ... и владыко с Маргошей... Тт... тт... И Мюрат... И Паппэ... И... давайте все вместе".

Что вместе?

Давайте все, кому не лень, - В Москве устроим Духов день!

Бескорыстно-взволнованный, благородно-восторженный Поццо - студент - соглашается; А. С. Петровский - кривится.

- "Вы что?"

- "Не люблд болтовни!"

Г. А. любили: кого любишь, над тем и подтруниваешь; я рассказывал в лицах, как был в кабинетике заперт на ключ в час обеда меня посекавшим за рифмы "стеклярус" и "парус" Г. А.; не понравились рифмы - "парус - стеклярус"; 187 снобизм! Бильбокэ! Заперевши, отчитывал.

- "Я говорю тебе, вам: вы оставьте-ка - паф! - бильбокэ".

Отпустил бы! А то - без обеда... шалишь! Вспомнил, что едет куда-то; достал свой сюртук, снял пиджак, продолжая отчитывать:

- "Парус - стеклярус"... - Паф! - Вспомни, а чт в "Аналитике" Канта188 стоит? Не "ветер" не "сетер" небось!.. Что сказал Шопенгауэр? Не "бисер - людьми-сер".

И тут снял штаны:

- "Можешь ли привести мне различия первого и второго издания "Критики"?.. Можешь, - спустил он кальсонину, нижнюю, - то и подкидывай рифмами "парус - стеклярус".

И - скинул сорочку: в костюме Адама, в очках, с папиросой стоял, посекая меня за изысканность рифм и взывая к различию кантовских "Критик"; супруга, Т. А., колотилась в дверь.

- "Гриша, поздно: скорей... Отопри, опоздаешь".

- "Брось, Танькин!.. С Борис Николаичем мы обсуждаем".

Достав из комодика нижнюю чистую пару, облекся; облекся в крахмал; достал чистый платок, стал опрыскивать одеколоном себя: в сюртуке, черном, длинном, свисающем фалдами, вырвался в двери со мной; мы - на улицу; я - на Арбат, чтоб к обеду попасть... Стой - куда? Он силком усадил на извозчика; и прочь от Арбата повез. Спрыгнуть? Как бы не так. Держал за руку; так - до Мясницкой, где бросиь в подъезде какого-то дома, руу сунув рассеянно; в дверь пронырнул; дверь захлопнулась; я же голодный тащился с Мясницкой пешком: денег не было!

Раз ранно утром ворвался он к Метнерам, на полотеров, сдвигающих мебель, натнкувшись; ему тотчас представилось, что стулья - полки; сдвинув их, объяснял: так стояли полки перед Карлом Двенадцатым; и между двух полотеров, вихрами мотающих, пляшущих, зарецитировал Карлу Петровичу Метнеру:



Швед, русский - колет, рубит, режет188.



Распевы о Гете, о Данте, о Канте и тучи цитат из "отцов",и з литургики, изображенные в лицах церковные таинства как продолжение арии хором, уже перешли в пред-седательствование, в приветствия - Брюсову, Герману Когену, Матиссу, Верхарну, Морису Дэни, Боборыкину; всюду совали ему колокольчик; и всюду, поднявшись, звенел: "Заседанье открыто". И - "слово предоставляеися"; второстепенное дело - кому: Эрну, Булгакову, биокосмисту иль - Фуделю; стиль, ритуал, председательствование в Р.Ф.О.;190 и он, Дамаскин, взвивший гусли, - запел; дай гитару, - с ней пел бы; антифанатичный, не "столп", но подпертый насильно "столпами" - Булгаковым, Эр-ном, - он стал детонировать, фыркая и извлекая фальшивые звуки; бывало, - багровый, с надутыми жилами, он запевает: "Святися". А как - "Не таи рыданье" - выходит.

Готовясь к открытию заседания, фыркая дымом, метается он: от угла до угла; шебуршит листом белым, опрашивая: "Оппонируете?" Тычет руку направо входящему "члену", вытягивая свою шею налево, жундит в ухо Эрну, толкаясь в толпе, через зал, подзывая кивочком меня; и все сразу; оказываясь меж Бердяевым и меж Булгаковым, одновременно беседует с ними, с двоими: с Булгаковым - жестами рук, а с Бердяевым - жестами ног; сам же слово обдумывает; и вдруг рывом - ко мне:

- "Ну, Борис Николаевич, - я - начинаю; скажу-ка им всем: "Петр Бернгардович, я, зверь матерый... Святися, святися!.." Скажу им - в носы: и Бердяева выпущу: он им покажет язык; номер - два: выпускаю тебя: "Куси, пиль!.." Ты, наверное, - переборщишь: Эрна я - за бока: "Куси Белого". Ну... Пора: с богом!"

В Р.Ф.О. его просто затуркали; прежняя роль - педагогика свободомыслия - шла к нему более; слабую точку нащупавши (Кант не доучен), бывало, гвоздит:

- "Можете всякими
Страница 22 из 116 Следующая страница