АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 23

- паф - запускать ананасами в небо191, коль "Критику чистого разума" знаете".

Или, нащупав, что в Канта ушел:

- "Кант да Кант... Как писали-то, - а? "Голосил низким басом..." - Паф-паф! - "В небеса запустил ананасом". - Паф!.. - Это вот я понимаю: паф!"

К каждому он приставал с дополнительной краскою, синтеза требуя, силяся нас синтезировать; выглядел же синкретистом, порою срываясь и поздрюю Александрию являя; и древний археец, Нилендеер, стенал; Киселев клонил нос в "Инкунабулы"; в этом стремленье к абстрактному, все еще, синтезу он ударялся: лбом в лоб; Кобылинский кричал: "Нни-каких!" И они друг пред другом друг друга затопывали, как зенит и надир, отрицая друг друга, но втайне притягиваясь друг ко другу, как два двойника, как двк тени искомой конкретности, не находимой Рачин-ским и Львом Кобылинским; отсюда и рявки:

- "Тоска Кобылинского, Левки, с тоскою Рачинского, Гришки, сливются - паф! - в мировую тоску!"

Неудачник он был, как все мы, "аргонавты", как Метнер, Петровский, Нилендер, - расплющенные двумя бытами, фыркающие на труды, юбилеи; и - гордые рубищем.

Беседы с Рачинским в уютной квартирочке впаяны в воспоминанья мои как пиры с Э. К. Метнером, как повисанье над бездной с Л. Л. Кобылинским; бывало, сидит кто-нибудь: или - криво помалкивающий, иронический, кряжистый и белокурый Серов, с добродушием щурясб на нас; он - друг детства Рачинской; 192 или владелец типографии А. Н. Мамонтов; или сухой и седой Остроухое, смущающий молокососа, меня; или Оленина, сестра певицы; или Д. Д. Плетнев, не профессор, еще молодой и талантливый доктор, худой, молчаливый и едкий; он пуговкой носика, усиками выражает особое мнение; или профессор Л. А. Тарасевич; или с лицом Мюрата, потомок Мюра-та - Сергей Казимирович Мюрат, кузен П. И. д'Альгейма, учитель французского, - худтй, культурный, протонченно вежливый невероятный чудак; или В. С. Рукавишникова, "Варя", сестра поэта; звонок: и пеяуче звучит из передней:

- "Ратшински... Э бьэн!"193

И Петр Иваныч д'Альлейм изумительными разговорами о символисте Вилье де Лиль-Адане, о песенных циклах, о Шуберте или Мусоргском перебивает Рачинского; оба мы, рты разевая, внимаем д'Альгейму: как мэтр Вильон он!

Я учился культуре: в квартире Рачинского.

Останавливаюсь на ряде тогдашних новыз друзей; они мне семинарий по классу культуры, или - проблемы увязки: моих личных знаний со знаниями, мне показанными в живом опыте; литературные, даже научные интересы - еще не культура, пока они - замкнуты.

Мне размыкал Кобылинский круг личного опыта и наблюдений, врываясь со списочком книг, где стояло: Маркс, Меринг, Рикардо, Бернштейн, Шмоллер; Рачинский является с "Гарнаками"; Меьиер культуру Германии вскрыл, разъясняя, как музыка, мысль и поэзия великолепно увязаны; чтоб не думал я, что вся культура - Германия, встал утонченный француз, Пьер д'Альгейм, - с Ламартином, Ронсаром, Раблэ и т. д. В. В. Владимиров выдвинул - проблему формы; культуру стиха раскрыл Брюсов; уж Фохт беспокоил подобранной полочкой книг: по теории знания; скоро явились: Нилендер и В. И. Иванов; и Роде, и Фразер, и Бругман возниикли тогда; возникали: отец с своим Лейбницем, с аритмологией; а Гончарова - с проблемой Востока; и даже полезен был Эртель, подчеркивая: знать Гиббона и Моммсена - надо.

Обстанья моих интересов другими растягивало во все стороны, не позволяло заснуть в круге книг, мной отобранных; и голова кружилась, рябило в глазах! Но царили еще: Стороженки и Янжулы, не оставляя нам пяди "культуры"; Арбат нас сжимал.

Чем он был? Фоном всех разговоров; Арбат не менялся. Арбат 901 года - такой же, как в прошлом столетии.

Жить, как мы жили, в обстаньи Горшковых, Мишель-Комарова и Выгодчиковых, - нельзя! И картина сознания без к ней приложенного, как виньетки, Арбата восьмидесятых годов (он Анбат и 901 года) - неполная.



СТАРЫЙ АРБАТ



Помнится прежний Арбат: Арбат прошлого; он от Смоленской аптеки вставал полосой двухэтажных домов, то высоких, то низких; у Денежного - дом Рахманова, белый, балконный, украшенный лепкой карнизов, приподнятый круглым подобием башенки: три этажа.

В нем родился; в нем двадцать шесть лет проживал194.

Дома - охровый, карий, оранжево-розовый, палевый, даже кисельный, - цветистая линия вдаль убегающих зданий, в один, два и три этажа; эта лента домов на закате блистала оконными стеклами; конку тащила лошадка; и фура, "Шиперко", квдаратная, пестрая, перевозила ар-батцев на дачи; тащились вонючие канализационные бочки от церкви Микола на камне до церкви Смоленские божия матери - к Дорогомилову, где непросошное море стояло: коричневой грязи, в которгй Казаринов, два раза в год дирижировавший в Благородном собрании танцами, в день наносивший полсотни визитов, сват-брат всей Москвы, - утонул; осенями здесь капало; зимами рос несвозимый сугроб; и обходы Арешева, пристава, не уменьшали его. Посредине, у церкви Миколы (на белых распузых столбах), загибался Арбат; а Микола виднелся распузым столбом колокольни и от Гринблата, сапожника (с Дорогомилова, с площади); в церкви Миколы венчался с Машенькой Усовой Северцев, А, Н., профессор; Микола - арбатский патрон; сам Арбат - что, коли не Миколина улица? Назван же он по-татарски, скрипели арбы по нем; Грозный построил дворец на Арбате; и Наполеон проезжался Арбатом; Безухий, Пьер (см. "Война и мир"), перед розовою колокольнею Миколы Плотника что не на камне бродил, собираясь с Наполеоном покончииь;195 Микола - патрон, потому что он видел Арбат: от Миколы и до Староносова; и - от Миколы до "Праги";196 и, видя до "Праги", предвидя Белград, за арбатцами, текшими в Прагу, в Белград, он не тек по проливам до... Константинополя; староколенный арбатец, ижя мимо, шепчет молитву "Арбатскую" - может быть?



Крепись, арбатец, в трудной доле:

Не может изъяснить язык,

Коль славен наш Арбат в Миколе, -

Сквозь глад, и мор, и трус, и зык197.



Микола ведь, изображенный на камне плывущим, державшим собор наподобье сращенья просфорок, с мечом, в омофоре, - арбатца так радовал.

До Староносова длился Арбат; 198 от него, что ни есть, - относилось к Москва-реке, к баням семейным, где мылся Танеев, С. И., композитор известнейший; мыться с Плющихи ходили - и Фет и Толстой, на Плющихе живавшие; Писемский, кажется, под боком жил; бани прочно сидели меж Мухиной и Воронухиной горками; с горок тех - первые зори увидел я: у Воронухиной; в Первом Смоленском - живет Вересаев; жил - Батюшков П. Н. и жили - Кохманские; близ Староносова жили: Нилендер и Лев Кобылинский.

Дом каменный, серо-оливковый, с "нашей" аптекой, с цветными шарами, зеленым и розовым, принадлежавшими Иогихесу, аптекарю;199 с сыном его я учился; папаша в пенснэ за прилавком пред банками с ядами, медикамент отпуская, стоял; в боке дома - Мозгин, или "Мясоторгов-ля" ;200 Мозгин - в котелке и в очках, с видом приват-доцента, филолога, гнулся к конторке, а лиловолицые парни в передниках, ухающие по бычиной ноге топорами, средь зайцев и тухлых тетерок, - метались; и мать говорила кухарке: "Тетерька-то - тухлая: переходите к Аборину, а с Мозгиным надо кончить". Мозгин, в котелке, в своей, в собственной, ездил в пролетке, гордясь своей, собствен-ной, лошадью, бледно-железистой.

Далее - одноэтажное длинное здание (в двадцать четвертом году подновили двухцветной окраской) лупело: Замятины, братья, - стариннейшее керосиновое дело;201 Зензиновых, сыновей, - чай, сахары; сын-то, сын, говорят, стал эсером; наиротив - гнилые домки 202, зеленные лавчонки, фруктово-плодовые протухоли, слизи рыжиков, постные сахары, морковь, халва и моченые яблоки; среди всего - толстый кот.

И уже - "Староносов" (по черному золото), красный товар: сперва - лавочка, потом лавчища; фасонистый галантерейный товар; Староносов был городовой: стоял годы под нами, в скрещеньи Арбата и Денежного, - сизоносый, багровый, моржовьи усы прятал в шубу; на святках ее выворачивал, вымазав сажей лицо, и плясал оп всем кухням; и папа, и мама, и дядя, и тетя, и я отправлялись на кухню: с улыбкой смотреть на запачканный нос Староносова и на меха его шубы; от жуликов он охранял; эти жулики с черного хода вводились в пустые квагтиры Антоном, вторым нашим дворником, пока Антона не выгнали в шею, сперва протузивши: не стоит в участок тащить, потому чтш хозяин, Рахманов, - приват-доцент Лейста, - в науку уйдя, дом забросил.

Профессор, Владимир Григорьевич Зубков, рядом жил, коль встать влево; коль вправо, - проулком и за угол, - жили Бальмонты (поздней); в угловом доме, наискось, много годов торговали различными средствами против клопов; когда после, в двадцатом году, развалили тот домик, открылося изображение дьявола: прямо в стене; и болтали: мол, здесь сатанисты года, под шумок, алтарь дьяволу строили, голую женщину еженедельно кладя на алтарь.

Тут и Троице-Арбатская церковь, с церковным двором, даже с садиком, вытянутым дорожкою в Денежный; там - и ворота; в воротах - крылатый Спаситель; колодезь и домики: домик дьячковский, поповский и дьяконский; в дьяконском, двадцатилетьем поздней, останааливался мой издатель, Алянский; меня приносила Афимья, ктрмилица, - в садик; С. М. Соловьев здесь в салазках катался позднее.

Протоиерей, Владимир Семенович Марков, сребрясь рыжевато-седой бородою, волною расчесанных серых волос, благолепил лицьм, не худым и не полным, очком темно-синим и серою шелковой рясой (под цвет волос), крупным крестом, прикрывающим маленький, академический крестик; он, стройно-прямой, с наклоненной в приятном покое главою, неслышно ступал, восходя на амвон, где дьячок ожидал с золотою широкою эпитрахилью, расшитою чтительницами; - после в тихом величии руки над чашею он разводил, в предвкушении митры, слетевшей собором Успенским, которого стал настоятелем, с императрицей яичком обмениваясь в праздник Пасхи, которую цари встертили в Первопрестольной.

Величие великопостных служений прославило Маркова.

В церкви все знали, кт где проживает, как служи
Страница 23 из 116 Следующая страница