АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 25

мыленный и белою простыней закрытый Бальмонт, вздернув кончик бородки в шипящие одеколонные токи.

Попова старинная "Виноторговля" граничила с Пашковым; кофейно-кремовый домик как тортик; проезд со двора дома собственного Комарова, Мишеля, с венгеркою, мимо кирпичного, красного дома, где "Ремизов";211 коли я был обур, в том "заслуга"212 сапожника Ремизова.

Дом Нейгардта, одноэтажный, кисельнчй; и после - фисташковый; окна - зеркальны: барокко; дом в пупринах, три этажа; цвет - крупа "Геркулес"; и - чулочно-вязальное в нем заведение; дому гловой, двухэтажный, кирпичный: здесь жил доктор Добров; тут сиживал я, разговаривая с Леонидом Андреевым, с Борисом Зайцевым; даже не знали, что можем на воздух взлететь: бомбы делали - под полом; это открылось позднпе уже.

Меж Никольским и Денежным серый забор заграждал неприятные пустоши, посередине которых уныло валялись могильные памятники, продаваемые на Ваганьково; не понимали еще: это есть аллегория: в месте сем будет Арбату - капут; полагали: под памятниками тот уляжется, этот; и - только. Перед самой войной с места этого встал дом-гигант, унижал Арбатский район, двухэтажный, облупленный, - восьмиэтажной своей вышиной213, чтобы в дни Октября большевистскими первыми пулями в стекла приниженных "юнкерских" особняков - тарарахнуть; единственный дом-большевик победил весь район; стало быть: и надгробные памятники назначались - Горшкову, Мишель Комарову, маман Байдаковой, Зензиновым, Старицкому или - "старому Арбату": всему!

Здесь кончаю обходы домов; знавал - все: от Горшкова до Гринблата;214 мог бы представить отчет о развитии писчебумажной "Надежды"215 (зеленая вывеска, принадлежавшая сестрам, двум); сестры, "Надежды", бумагой, чернилами, которыми нааписано все, что писал, меня долго снабжали, надежду двоя; и позднее, наверное, стали "кадетками"; мог бы отчрт написать о седеньи мосье Реттере (специальный кофейный магазин), чернявом, проседом, седом (в Новодевичьем - крест), о явлении Белова, колбасника, тяжким ударом колбас поразившего Выгодчикова, отчего он торговлю свою передал; мог сказать бы еще о "Распопове", мастере дел золотых, и о "Бурове", в буреньком домике, угол Никольского: "Трости, зонты ".

В детстве круг интересов и знаний о мире граничил с Арбатскою площадью, где - "Базбардис парфюмерия" ("Келлер" - потому) и где "Чучела" Бланка - Харибда и Сцилла; и - океанская неизвестность за ними ("Америка" же - Моховая); и далее - только стена шоколадного цвета и вывеска строгая в ней: "Карл Мора"216 (а магазин "Друг школ" появился поздней); кто и что "Карл Мора" - неизвестно; она, он, оно? Горизонт! Подведут меня маленьким; я постучу в "Карл Мора"; и - назад: на Пречистенский.

Смутно лишь чуялось - там океан опоясывает, ограничивая "нашу" площадь: Арбат, Поварскую, Собачью площадку, Толсттвский, Новинский, Смоленский, Пречистенку; домики, что над бульваром; и снова: Арбат; круг - смыкался: арбатцы свершали свои путешествия в круге, прогуливаясь на бульваре Пречистенском и воз-вращаяся Сивцевым Вражком домой: на Арбст.

Зато все, что свершалось в пределах арбатского мира, - опознано было: подъехал купец Окуньков под портнихину вывеску (тут, на Арбате, портниху завел); знают, что будут делать портниха и он, сколько времени (когда на ночь, когда на вечер); едет, а от букиниста - Распопов идет; глядь-поглядь - и мальчонку к Горшкову за рыжичками посылает - Горшчихе шепнуть; а Горшчиха в бурдовом платке, всем и каждому - с лисьим лицом:

- "Под портнихой стоят окуньковские лошади".

Это всезнание вместе с домами и личностями сохранилось до самого до 901 года; бывало - студентом идешь; а из правого дома, за шторкою, - око; из левого дома, из форточки, - высунутся: и согласно решают, что "Боренька", мол, Николая Васильича сын, с "Апокалипсисами" под мышкою шествует в дом Осетринкина, что у Остоженки, чтоб о семи громах мудрствовать; все же эдакого вездесущего знания, как у Петрова (магазин его часовой на Остоженке), - нет: седовласый, почтеннейший, интеллигентный Петров не районный всеведец; он есть московский всеведец; и он - всемогущий: бывало, билеты распроданы на бенефис Ермоловой; мать - прозевала: в отчаянии; и Каблукова, профессора, - просит:

- "Иван Алексеич - билет". Он разводит руками:

- "Никак невозможно: одно остается - Петрова просить".

Разговор - в Благородном собраньи, в антракте концерта; на счастье, средь тонных причесок, проборов, профессорских лясин серебряная борода и серебряные, пыш-новейные кудри Петроова; к нему: обещается: может, - достанет билет.

Достает!

Всемогущий, всезнающий и вездесущий Петров, - часовщик, заводящий часы у Толстого и многих великих людей, - спутник жизни; сразил меня с первого же появления к нему: починить часы; он - часы взял, повертел, записал, выдал номер; и с тонкой иронией (не признавал декадентов, читая, конечно же, "Русские ведомости"):

- "Что же, все продолжаете посещать Гончарову? Ну - как? Деньги - дбстаны? Что теософия, - нравится?"

До посещения этого думал я, что вездесущие духи Петрова, ну, там - аллегория; но посетивши - уверовал.

Срендий арбатец, конечно, не тем был: он - Выгодчи-ков плюс Горшков, разделенные на два; и недосягаемой высью, Ивановою колокольней над "Выгодчиков плюс Горшков, разделенные на два", стояла культура не Дмитрий Иваныча Янчина вовсе, а Иванова, Иван Иваныча, критика, или Ивана Иваныча Янжула, оси пролеток ломавшего (грузен и толст); коли оси пролеток ломал, предводительствуя всем арбатским районом, умопостигаемо производя свой подсчет кулаков - староносовских, городовых и антоновских, дворничьих, будучи даже фабричным инспектором, - делалось страшно за мысли немногих юнцов, катакомбно живущих, считавших Иван Иванычей, двух, - не Ивановыми колокольнями, в небо торчащими, скорей - Ивановой ямой; что, если Янжул узнает про то да дворовым Антонам расскажет? Антоны, надевши тулупы, студентов бивали ведь.

Делалось страшно: нас - мало; "их" - много; мы - хилые юноши; "они" - мясистые мужи; меж нимм и бытом Арбата - естественная эволюция: с Доргомилова до Мохово; мужик сено приехал продать: на Сенную, на площадь; глядь - уже с лотком на Сенной; гядь - уж он Староносов: лавчонку завел; передвинулся, лавкв расширил - Горшков; дело сладил - Мозгин, в котелке, даже Выгодчиков; уже он Байдаков, уж Рахманов, имеющий собственный дом и ученую степень: хозяин наш; сын будет Янжулом; а коли так, каждый - Янжул, или - естественное увенчание сил, синтез духа тяжелого с телом десятипудовым.

А мы?

Ощущали отрыв.

Хорошо вспоминать, когда прахом рассыпались камни канонов арбатских; в описываемое время ведь "камни канонов" еще не стояли в музеях: над нами висели, грозя раздавить.

Я раздав ощущал, по Арбату бродя и обдумывая свои мысли... о символах под домом Старицкого, под Миколой на камне, глаза поднимая, чтобы не видеть прохожих; и ласточки реяли, тихо вывизгивая, над крестом колоколенным.



АРГОНАВТИЗМ



Таков кружок чудаков, изображенный в этой главе, кружок в очень условном смысле, выросий совершенно естественно; впоследствии Эллис назвал кружком "аргонавтов" его, приурочив к древнему мифу, повествующему о путешествии на корабле "Арго" группы героев в мифическую страну (по предположению, в Колхиду): за золотым руном; я написал стихотворение под заглавием "Золотое руно", назвав солнце руном;217 Эллис, прицепившись к нему, назвал нас "аргонавтами"; "аргонавты" не имели никакой организации; в "аргонавтах" ходил тот, кто становился нам близок, часто и не подозревая, что он "аргонавт"; не подозревал о своем "аргонавтизме" Рачин-ский, еще редко меня посещавший и не бывавший у Элли-са; не подозреавл Э. К. Метнер, весной 1902 года не живший в Москве218, что и он - сопричислен; собственно, - никто не держался за кличку, и, вероятно, многие затруднились бы определить, в чем именно заключается пресловутый "аргонавтизм"; провозглашал обыкновенно Эллис, придя в восторг от того или этого: "он - аргонавт". Проживи мой отец еще несколько лет, вероятно б, старик-математик удостоился почетнлго звания, которым награждал Эллис, повинуясь минуте и прихоти; Блок почувствовал себя "аргонавтом" во время краткой жизни в Москве219, и скоро забыл о нас. Но прозвище "аргонавт" существовало, как помнится, до 1910 года, когда книгоиздательство "Мусагет" воссоединило под кровлей редакции былых "аргонавтов"; они ютились в "Орфее", подотделе издательства, и боролись там с "лооосами", сотрудниками неокантианского журнала, который издавал "Мусагет";220 с исчезновением Эллиса из России никто не вспомнил об "аргонавтах"; они - "утопия" Эллиса, его мечта, которой он защищался против твердого, нас обступившего московского или, верней, староарбатского быта. Каково же было негодование Эллиса, когда присяжный поверенный Соколов через пять лет "спер" у Эллиса его лозунг и преподнес Рябушинскому в качествее заглавия журнала;221 и появился первый номер никчемно-"великолепного" "Золотого руна", вызвавшегг в публике ассоциации, обратные элли-совским: "Золотое руно" - издатель-капиталист, которого-де можно "стричь"; Эллис проненавидел несколько лет эту пародию на его утопию; Рябушинскому же было все равно, как назвать, хоть - "Налаыенное пузо"!

Представьте себе мною изображенный староколееный Арбат, со староколенными тупичками и кривулями; в один из сих кривулкй, еще доселе не сломленный, в Кривоарбатский переулочек, меня водили к старушке Серафиме Андреевне Лебедевой в одноэтажный, деревянный особнячок (он, кажется, и доселе не сломан) с забором и садом: гулять в садике. Представьте себе кучку полуистерзанных бытом юношей, процарапывающихся сквозь тяжелые арбатские камни и устраивающих "мировые культурные революции" с надеждою перестроить в три года Москву; а за ней - всю вселенную; и вы увидите, что в составе кружка могли быть "одни чудаки" или чудящие: Эллис, я, Батюшков в эти годы - откровенные чудаки; Эртель - чудящийй лентяй и враль-лежебока. А еще: Байдаков влачил свое пузо из Денежного переулка
Страница 25 из 116 Следующая страница