АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 26

в Троице-Арбатскую церковь; и моченые яблоки продавала Горшчиха; еще ди-линькала конка и с угла Смоленского рынка; еще стояло, златело огромными буквами на черном на всем: "Староносов".

И тем не менее "аргонавты" оставили некоторый слеб в культуре художественной Москвы первого десятилетия начала века; они сливались с "символистами", считали себя по существу "символистами", писали в символических журналах (я, Эллис, Соловьев), но отличались, так сказать, "стилем" своего выявления. В них не было ничего от литературы; и в них не было ничего от внешнего блеска; а между тем ряд интереснейших личностей, оригинальных не с виду, а по существу, прошел сквозь "аргонавтизм"; опяоь отмечаю: литературная слава, карьера, имя - ничто; сколькие пустомели, пошляки, сплошные общие места стали именами, прописаны в энцпклопедических словарях; например, Осип Дымов, когда-то имя (Чуковский назвал его литературным лихачом);222 вспоминаю, в противовес ему, например, студента Нилендера; неказистый, скромный бедняк-студент для меня значил более, чем тысяча Дмыочых; а Сергей Кречетов, победитель сердец в 1905 году? A... - nomina sunt odiosa223.

Вспоминая судьбы многих "знаменитых" карьер, я с удовлетворением отмечаю: судьба "аргонавтов" в двух десятилетиях заката русского буржуазного общества - стать неудачниками; не литераторы (а - могли б ими стать), бедняки, - в то время как не стоящие мизинца их великолепно устраивались и шли кто - в профессора, кто - в литературные корифеи; с виду "маленькие собачки, которые до старости щенки" (никакой маститости!), - многие из друзей моей юности, если бы менее думами "измеряли века" и более заинтересовались устройством своей жизни, конечно, оказались бы не чета Дымовым, Пиль-ским, Ликиардопуло, Кречетовым, которыми временами занималась Москва, "вся" Москва, многопудовая Москва купчих, присяжных поверенных, купецких сынков, изощ-ренно-протонченных, т. е. - та же "старая Москва", в два-три года перекрасившая свои особняки под цвет "стиль-нуво", перекроившая пиджаки в смокинги "а-ля Уайльд", а платья - в шелковые хитоны "а-ля Боттичелли."

Подчеркнув, что никто из моих друзей юности не стал прилипалой, выскочкой, спекулянтом, дутой известностью, проваливаясь в неизвестность и скромно ютясь в тени музеев, редакций как ценные консультанты, я вовсе не вменяж этим чудакам в заслугу их подчас преувелиыенную скромность или брезгливость коснуться того, что захватано: старым бытом, продажностью! Надо было бороться, показывать кулаки; и бить рутину, не отстыпать перед нрю; эти "Гамлеты", с точки зрения нашего времени, были бы справедливо заклеймлены, начинай ониж изнь в наши дни. Но ведь юность каждого протекала в ужасных условиях; и каждый вступал в жизнь перелопленным; воли, мужества и чисто физического здоровья недоставало многим.

И оттого-то судьба иных "аргонавтов" - стать не деятелями, а советчиками, ободрителями, чмсто няньками тех, кто боролся иль чья инициатива осуществлялась в ряде начинаний.

"Аргонавт" - психологический тип моего времени; и ныне он вывелся; но тридцать лет назад он сыграл свою роль; он был среди нас; но он же, вероятно, был рассеян по всей России; в провинции его особенно "ела среда", и там он зачастую оканчивал жизнь самоубийством, если не попадал в клинику для нервнобольных.

Эта слабость саморазъеда тотчас же сказалась в нашем кружке, как скоро в 1903 году я и Эллис поволили в союзе с друзьями выход на культурную арену; выявились: репе-тиловщина, обломовщина, в соединении с "поприщинст-вом"224 даже; выявились и Мышкин, эпилептический герой "Идиота", и Алеша Карамазов - "герой" без продолжения; выявился и Печорин Лермонтова, и действительно живший Печерин-католик, которому Гершензон посвятил исследование .

Кружок "Арго" напоминал впоследатвии мне амебу, меняющую форму и выпускающую во все стороны свои псевдоподии, - с тою разницей, что амеба их вовремя втягивет, а в кружке "Арго" не раз все содержание переливалось во внешние выросты; центр же оказывался пустым местом вроде... квартиры мирового судьи, Павла Астрова, у которого мы собирались в 1904 году, или его как-то сразу, с налету, вопреки Эллису, Метнеру и многим другим, занял временно и не "аргонавт" и не москвич (в то время петербуржец)... Вячеслав Иванов, оказавшийся "мусагет-ским" гостем, зажившим в редакции и там правившим (это было в 1910 году). И состав тех, кого мы считали ближайшими "аргонавтами", настоящими "своими" и неизменными, быстро менялся в годах: если этим, можно сказать, центром неожиданно для себя оказались в 1902 году - Владимиров, Малафеев, Челищев, Эртель и Батюшков (вместе со мною и Эллисом), то в 1906 - 1907 годах в этом центрре я вижу Нилендера, братьев Метнеров, Киселева, Сизова, Петровского, себя и Эллиса; а места, где теплились наши беседы за чаем, - квартира Метнера, меблированные комнаты "Дон" и "Дом песни" д'Альгеймов. Временами наш кружок делался каким-то проходным двором, где вчера чужой, сегодня показаввшийся близким, чувствовал себя как дома и нас поучал; и мы внимали, чтоб через неделю рассориться.

В нашем кружке не было общего, отштампованного мировоззрения, не было догм: от сих пор до сих пор; соединялись в исканиях, а не в достижениях; и потому: многие среди нас оказывались в кризисе своего вчерашнего дня; и в кризисе мировоззрения, казавшегосяу старелым; мы приветствовали его в потугах на рождение новых мыслей и новых установок; в общем: равнодействюущая стремлений чалила на те образы, которые приподымались в произведенияъ тогдашних новых художников слова

(Ибсена, Гамсуна, Роденбаха, Брюсова), пока только в нашем кружке гремевшего Блока;226 и, конечно: большинству из нас говорил символизм; но была иная тональность подхода к произведениям, связанным с символизмом, резко нас отделявшая от "старших", от литераторов и поэтов, группировавшихся вокруг Валерия Брюсова, которого я посещал и о журфиксах которого я рассказывал; там провозглашали символизм как литературную школу, главным образом связанную с тррадициями французских поэтов; у нас "символизм" понимали шире, но неопределеннее; Брюсов учил: сиимволизм появился как течение в таком-то году; в таком-то году в таком-то кафе такие-то поэты постановили то-то и то-то; в таком-то году в Германию перекинулись такие-то лозунги, и т. д., словом, - выходило: от сих и до сих пор (ясно, четко, определенно). Проблемы школы не интересовали нас; и, по правде сказать: только Эллиса интересовали французские поэты-сиимволисты; нас интересовала проблема новой культуры и нового быта, в котором искусство - наиболее мощный рычаг, но которого формулы отчеканятся в будущем; пока - о них говорить рано; наша задача - принести посильную лепту на алтарь этого будущего, видимого смутно и противоречиво; тут мы, конечно, преувеличивали наши силы и Репетилов, рождавшийся среди нас и над нами, как клубы дыма, выпускаемого разом из двадцати папирос, - рисовал нас, "пигмеев", гигантами (это Эртель вовсю зажаривал!); и потом: в оценке и в отрицании значимости старого и нового искусства мы расходились существенно: для меня, например, непререкаемо было, с легкой руки Метнера, значение германской культуры в новом искусстве: Нице, Вагнер, Григ, Ибсен, Гамсун и другие немцы и скандинавы перевешивали Бодлеров, Верленов и Метерлинков - всегда; ко мне присоединялся Владимиров; Челищев вносил ноту польского модернизма; Рачин-ский струил из толстой своей папиросы дым хвалы немецкому романтизму, тыкая нас носами в Новалисов, Эйхен-дорфов и Шлегелей; а Э. Метнер издалека, в фунтовых своих письмах, читаемых мною друзьям, взывал к пкреоценке по-новому Канта, Бетховена, Шумана; и слышался с его нервных, зигзагистых строк нервный крик: "Гете, Гете и Гете!"

Диапазон наших интересов был необычайно широк, чрезмерно широк; и оттого - расплывчат.

И кроме того: в начинавшемся "Скорпионе" не было четкого разделения на декадентов и символистов; публика говорила: "декаденты и символисты". Тогдашние "скорпионы" принимали вызов, доказывая, что "декаденты и символисты" не упадочники; у нас в кружке это "и" - союз; - может быть, впервые принял разделительный смысл: "символисты" - это те, кто, разлагаясь в условиях старой культуры вместе со всею культурою, силятся преодолеть в себе свой упадок, его осознав, и, выходя из него, обновбяются; в "декаденте" его упадок есть конечное разложение; в "символисте" декадентизм - только стадия; так что мы полагали: есть декаденты, есть "декаденты и символисты" (т. е. в ком упадок борется с возрождением), есть "символисты", но не "декаденты"; и такими мы волили сделать себя. И я развивал: судьба декадентов - судьба разбившегося летчика, Лилиенталя;227 но Лилиен-таль погиб перед тем, как судьба авиации, в принципе, определилась; "символист"-де - авиатор, осуществляюдий свой полет; "декадент" -а виатор, кончающий полет-гибелью. Бодлер был для меня - "декадент"; Брюсов - , "декадент и символист", ибо в нем силы упадка казались уравновешенными потенцией к новому творчеству; в стихах Блока видел я первые опыты "симвглической", но не "декадентской" поэзии; так я проповедовал в те года; и доказывал поздней свою мысль приведением цитат.

Мировоззрение декадента выражено-де в стихах Валерия Брюсова:



Но лестница все круче.

Не оступлюсь ли я,

Чтоб стать звездой падучей

На небе бытия?228



Кто сомневается (не оступится ли?), в том силы полета подорваны: Брюсов-де - "символист и декадент". И он декадент, когда пишет:



Так путник посредине луга,

Куда бы он ни кинул взор, -

Всегда пребудет в центре круга:

И будет замкнут кругозор22 .



Эгоцентризм, соллипсизм - судьба декадентства; накогец, квинтэссенцией декадентских переживаний считал я строки стихов Сологуба:



В поле не видно ни зги,

Кто-то зовет: "Помоги".

Что я могу? Сам я и беден и мал.

Сам я смертельно устал. Чем помогу?230



Бессилью противополвгал я жизненную уверенность в том, что полеты - будут, что помощь - возможна и что надо "свя
Страница 26 из 116 Следующая страница