АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 27

зать" руки всем искателям новых путей; я - цитировал Блока:



...вместе свяжем руки, -

Отлетим в лазурь! 31



В 1902 году я полагал: всенепременно "свяжем", т. е. будет коммуна новаотров; и - полетим; в 1904 году я сам полетел кувырком, но не в лазурь: в пыль и в пепел.

Заканчивая эту главу, я должен сказать об одной из основных тем этой книги: о символизме, а то читатели могут меня спросить, почему в книге, наполненной воспоминаниями о символистах и спорах друг с другом их на протяжении сотен страниц, нет ответа на вопрос, что же полагал символизмом автор воспоминаний в 1901 - 1905 годах.

Прежде всего: то, что он полагал символизмом, уже напечатано им в 1910 - 1911 годах в трех книгах, обнимающих не менее 1200 печатных страниц; ["Символизм", "Арабески", "Луг зеленый"] в них собран материал статей, написанных гораздо ранее: в 1902 - 1903 - 1904 и т. д. годах; в этих статьях с достаточной полнотой отразилось юношеское мое "крэдо", со всею широтой, неопределенностью и достаточными промахами; о символизме писали: Вячеслав Иванов, Брюсов, Блок, Сологуб, Чулков; спец может найти ответ в соответствующей литературе; считаю, что наши споры и формулировки юношеских лозунгов в достаточной степени устарели; воспроизводить раз воспроизведенное - неэкономично: дать рецензии на свои старые книги - значит: подменить точку зрения на символизм 1902 года точкой зрения 1932 года, т. е. изменить стиль воспоминаний, которого задание - показывать, а не указывать; в пятнадцатом году мои взгляды на символизм подвергались значительной переработке; в 1929 году в своем дневнике я пыталсф ревизовать прошлые домслы и дать очерк своего теперешнего взгляда на символизм;232 но работа над романом "Маски" отвлекла меня;233 с 1802 года до 1909 мои юношеские взгляды, по существу, не менялись; менялось методологическое обоснование: попытка базировать психологически теорию символизма сменилась усилиями дать символизму гносеологическое, т. е. чисто логическое, обоснование; по-одному я делаю экспозицию символизма в статье "Символизм как миропонимание" [См. "Арабески"], по-другому - в статьях "Смысл искусства" и "Эмблематика смыслаа" [См. "Символизм"]. Скажу лишь: под символизмом разумел я художественно-творческую деятельность в нач; под теорией символизма разумел ответ: как она в нас возможна и каковы принципы, рукшводящие этой деятельностью; деятельность эту я видел автономной, первичной, цельной, определяющей не только художественное творчество, но и творчество мысли, творчество поступков, индивидуальных и социальных; и потому-то я признавал, что определение принципов символизма в чисто отвлеченных понятиях может быть только условным, ибо самые принципы, как мыслительное творчество в нас, определяемы той действительностью, о которой сказать ничего нельзя; ведь то, посредством чего мы о ней говорим, ею же определено; и оттого все наши определения посредством понятий - эмбоемы; а все отражения этой действительности образами - симводы; символ есть типизация одного из моментов вечно изменной действительномти, вырванного из комплекса их ("нераздельной цельносри" на моем тогдашнем жаргоне); термин "понятие" есть типизация же, но другого порядка, осуществляемая в рассудочном синтезе, который я понимал в годы молодости по Канту ( и с Кантом боролся); но "символ" и "понятие" условны (но по-разному): они не отражают всей полноты действительности, которая, будучи реальна в деятельности, эмблематична и в рассудочном познании, и в художественном отражении; лишь в деятельности познанием, в которое сведена воля, мы осуществляем действительность: искусство есть искусство жить (социально и индивидуально) ; познание есть тоже искусство в перековке нам данного матераила, каким являются предметы, природа, мысль и т. д.

В развитии этого хода идей я наделал ряд промахов, обусловленных ограниченным кругом философской литературы, которою чрезмерно пичкал себя в ущерб ряду течений мысли, с которыми я был плохо знаком; [Так, мне не были известны позиции диалектического материализма (Маркс и Энгельс, Ленин)] школа, с которою боролся, преодолевая тяжести, была мне чужда, хоть известна ход мой на символизм был кос; мне следовало бы уточнить, пусть условно, свое понимание действительности, его развить и доказать, в каких дисциплинах, как и почему эта действительность не вполне отражаема и почему она отражаема: в принципе, который я силился нащупать своими силами; и уже после выявления контура действительности дать систему ее определений в ряде течений мысли, в действительности коренящихся, я же самую эту действительность назвал "символом", ибо я начал не с основного ствола жизни, а с ветвей, с критики действительности, поданной в системах мне известных, но неприемлемых мировоззрений, искажающих каэдое по-своему образ действительности; так: в те годы не соглашался я с позицией Молешотта, с позициями идеализма в оформлении Шопенгауэра, Гегеля и более всех ненавистного, но импонирующего величием защитных доводов Канта; вместо того, чтобы из своего взгляда на действительность сделать вывод о недействительности представлений о действительности мне чужзых мировоззрений, я анчинал с критики "будто бы действительности", не оговаривая с достаточоой силой, что она не действительность, а "действительность" в понятиях мне чуждых систем; я противополагал ей свое туманное понятие "символа", под которым мыслил действительность: в собственном смысле; выходило, что действительности я противополагал символ, который становился не чем иным, как действительностью, после, прямо сказать, кругосветного плавания по энного рода "эмблемам действительности", или "картинам действительности", многообразных мной прочитанных философских систем.

И становилось - все наоборот: действительность оказывалась символом; символ - действительностью. Так бы я охарактеризовал аберрацию в методах подхода к непосильной для юноши проблеме: дать росчерком пера теорию творчества.

Отсюда бесконечная полемика с деталями систем, меня подавлявших доводами, и многочисленные семинарии по более всего беспокоившему Канту; я отрезывал заранее возможность себе - сформулировать тезисы своей системы символизма, друзьям - разобрать, в чем ее основное ядро; врагам же я открывал возможность приклеивать меня к тому из философов, под которого я в днаную минуту вел подкоп, ибо пощкоп начинался с усвоения терминологии прротивника до... почти невозможности меня отличить: от противника. И в то время как риккертианцы не верили в мою риккертиански вымощенную, по существу антирик-кертианскую, "Эмблематику смысла", о ходе мыслей которой отозвался сам Риккерт, что не разделяет его (ему излагали ее), - в это же время Тастевен из "Золотого руна" писал: Андрей-де Белый символизм утопил в неокантианскои схоластике 234.

Скажу о самом термине "символ"; может быть, и не стал бы он центральным в моем круге идей; но об образах, меня пленявших, говорили в годы моего отрочества: "Это - символы". Их бранили; и этого было достаточно, чтобы слово "символ" появилось на моем знамени. Раз появилось, - надо обосновать; я обосновывал: и опять рикошетом; под символом я ислился разуметь органическое соединение материалов познания в новом качестве, подобное химическому соединению двух ядов, натрия и хлора: в неядовитости; доказательство от аналогии - не доказательство, а образ того, что еще надо было вскрыть, доказать; аналогия лишь подчеркивала, что я противополагал символизм таким-то "синтетическим" системам, ибо я доказывал: в понятии синтеза мыслится лишь соположение соединяемого материала познания, не конкретное соединение; атом хлора, лежащий с атомом натрия, не сцепляется; соли не будет; для выявления свойств хлористого натрия нужна некоторая энергия, как, например, для соединения кислорода с водородом нужен электрический разряд; символизм, по-моему, была деятельность, коренящаяся в воле, посредством которой по-новому соединяются творчество и познание, а символ - результат этого соединения; на игре слов "сюнтитеми" (сополагаю) и "симбалло" (сбрасываю вместе) строил я вынесение символизма как де-ятельности из сферы синтетизма как рассудка; но моя борьба с синтетизмом опять-таки - борьба с кантовским рассудочным синтезом; она гипертрофирована, потому что гипертрофировано было во мне представление о значимости философии Канта; когда позднее я справился с Кантом, открылись возможности иного обоснования символизма; но мне было уже не до него.

Не стану обременять читателя приведением деталей моих юношеских мыслей о символизме; скажу лишь: в 1902 году я был весь переполнен планами сформулировать свое "крэдо" и в разрезе теории, и в разрезе боевой платформы; выход в литературу скорее перевлек меня на другие пути; в 1902 году я себе виделся теоретиком в большей степени, чем художником слова.



Глава вторая



АВТОРСТВО



АВТОРСТВО



Центр, куда нес я впечатленья, - квартира Михаила Сергеевича Соловьева, силуэт которого я дал в книге "На рубеже", он первый пригрел мои эстетические стремления, выпусоил литератором; он импонировал и летами.

Владимиров, Метнер, Рачинский и Батюшков дергали; М. С. - лишь щупал во мне доброкачественность материала сознания: он не деформировал, предоставляя свободу, надеясь, что в мировоззреньи к нему я приближысь; он внимал философии жизни, а не испарению схем.

И отсюда - его равнодушие к познавательным моим схемам; он щупал материю моих воззрений, не форму; он знал, что она не на кончике "credo" ,навеянного встречей с Метнером, с Эллисом, с любой книгой, подкинуто йслучаем мне.

Я же, выкладывая у Соловьевых есбя, договаривался и с собою самим.

Из портьеры просовывалась очень бледная, слишком большая для хрупкого, зябкого тела, закутанного в итальфнскую тальму, хохлатая голова с золотою бородкой; вот - закинулся нос; появился кадык; протянулись две тпелых руки:

- "Ну, что скажете, Боря?"

Сутулый, садится, бывало; и носом большим клюет в скатерть, отряхивая папиросу в большую золото-ватую пепельницы; спадает пе
Страница 27 из 116 Следующая страница