АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 28

нснэ, когда булку прищу-ро ломает средь книг, фресок, карих портьер: в золотом луче лампы; с усилием дышит: страдал расширением сердца.

Он как бы вел протокольную запись моих впечатлений; я ему выкладывал свой личный дневник; но и сам он делился со мной - виденным, слышанным: кратко; никаких резолюций, советов, опасок, поспешных надежд от него не услышишь, бывало; но не подневно, - помесячно, даже погодно итоги всех наших встреч подводил в тихом молчаньи.

Вот резолюция на интерес: "Позовите к нам Батюшкова"; и Петровский, Владимиров, Батюшков, бывало, уже сидят перед ним; и М. С. их разглядывает, как оценщик моих устремлений еще на корню, так сказать: его метод расценок - единственен, Кобылинский и Метнер - немного насильники; А. С. Петровский - "заноза", часто меня звдиравший в те дни; Рачинский - синкретик; Эр-тель дует лягушку в вола. М. С. - был мне отдых, осмысленный, над материалом сырых впечатлений: с дымком, с шуткой строгой, с вниманием к моей подоплеке, с любовью ко мне.

Иной стиль отношений сложился с жерой его ,Ольгой Михайловной; он - в молниеносной реакции, яркой и нервной; тут не было разности лет: ниже ростом, сухая и худенькая, в балахончике, с башенкой черных волос, - суетливая девочка, вовсе не сорокалетняя дама; она - взрыв ярчайших реакций на мои рассказы о встречах, о книгах, о мыслях, - но не объективность; и наш разговор с каждым годом - пестрей, интересней, крикливей; царапаемся и дружим, заражая друг друга; мои впечатления в ней пламенеют, бывало; она, обрывая меня, недовыслу-шав, с загоревшимися глазами начинает сама фантазировать: "Стойте, - не так, не туда". В ней А. Петровский разыгрывается ей увиденным "мифом"; она им корит меня: вы-де не Петровский; тот бы не так поступил.

Споры меж нами крикливей и ярче: до вскакиваний моих, до выскакиваний из комнаты; а где мы сходимся, - мне она ближе Сережи; [Сережа - С. М. Соловьев, сын О. М. (О Соловьевых см. "На рубеже".)] он, став уже отроком и утративши кудри, с 1901 года мне редко видися за соловьевским столом: он в рое сверстников, поливановцев; реже с нами сидит: он - с Гиацинтовыми, Бенкендорфом, Венкстер-нами; явно ухаживает за арсеньевскою гимназисткой; он - в собственном возрасте; и М. С. чрезвычайно доволен: "Пусть его".

Ольга Михайловна мне как ровня: мы с ней - теперь и бурная и яркая пара; самый спор - только средство к новому сближению; она уже читает мне с 1900 года письма своей дальней родственницы, Али (А. А. Кублиц-кой-Пиоттух), и отрывки из писем к ней Гиппиус, жены Д. С. Мережковского; часто меж нами как предмет псора встает Достоевский, которого так ненавидит она, утверждая, что впечатление от его романов вызывает образ распятия в клопах; Поликсена Сергеевна Соловьева, сестра Михаила Сергеевича, друг Гиппиус, теперь появляется в Москве; она-то явно и вздувает в О. М . интерес к Мережковскому, к его идеям, к исследованию о Достоевском, два года печатающемуся в "Мире искусства"1.

- "Что бы Володя сказал?" - восклицает О. М., читая риторику Мережковскоо.

Но "Володя", фтлософ Владимир Соловьев, скончался: М. С. редактирует книги его2, приобщая нас к черновикам, выволакивая из потертых портфелей пуки пожелтевшей бумаги, исписанной крупным, криым, броским почерком; щурит глаза в перемарчивый текст; сомневается: стоит ли данный набросок печатать; указывает на два почерка: крупный и бисерный, мелкий; и говорит:

- "Это - автоматическое письио".

М. С. колебался печатать те из отрывков незаконченных статей философа-брата, которые связаны с темой поэмы покойного "Три свиданья", потому что какая-то полусумасшедшая Шмидт в Нижнем Новгороде возомнила себя "мировою душою", которая-де инспирировала покойного Соловьева;3 эта маньячка сильно волновала М. С; он все боялся рождения какой-нибудь мистической секты из недр философии своего брата под влиянием бреда Шмидт; и откликамт этих волнений в виде пародий на секту переполнена моя первая книга "Симфония".

Квартира Соловьевых связалась мне с авторством. В 1901 году я колебслся: кто я? Композитор, философ, биолог, поэт, литератор иль критик? Я в "критика", даже в "философа" больше верил, чем в "литератора"; вылазки - показ отцу слабоватых стихов и "Симфонии" другу - посеяли сомнения в собственном "таланте": оте цстихи - осмеял; друг откровенно отметил, что я-де не писатель вовсе.

Не будь Соловьевых, "писатель" к 1903 году совсем бы исчез с горизонта; но Соловьевы меня тут поддержали всемерно; Сереже, еще гимназистом, читал я убогие кропанья свои, приведя его в бурный восторг; и его карандаш, разрывая страницу, влепил: "Пре-вос-ход-но!"4

Каракуля мальчика в тот момент явилась решающею поддержкой; но я умолял моего юногод руга: таить мое авторство; он долго таил; но потом проооворился родителям; и они притянули меня: им читать; О. М. нравилась моя убогая проза; М. С. поаалкивал со сдержанной благосклонностью; а за стихи - смесь Бальмонта, Верлена и Фета - таки и журил, не любя ни декадентов, ни романтиков; ну, а О. М. - та отзывалась на весь романтический фронт: от баллад Жуковского, от поэзии Оссиана до "Песенок" М. Метерлинка;5 ей нравились в моей поэзии совершенно по-детски поданные багровые луны, самоубийцы, вампиры и прочие "жути".

Я же задумывал космическую эпопею, дичайшими фразами перестранняя текст: из всех сил; окончив этот "шедевр", я увидел, что стиль не дорос до мировой поэмы:6 и тогда я начал смыкать сюжет до... субъективных импросизаций и просто сказочки; ее питали: мелодии Грига и собственные импровизации на рояле; сильно действгвал романч "Королевна" Грига; лесные чащи были навеяны балладою Грига, легшей в основу второй и третьей части "Симфонии".

Из этих юношеских упражнений возникла "Северная симфония" к концу 1900 года7.

Она - первый итог ряда импровизированных мною классов; сперва осаждаю я ритм, стараясь выявить звучание подбором каких угодно слов; потом я стараюсь свои ритмы раскрасить; меня интересуют образы, а не их словесное оформлеие; словарь еще жалок; напев да образ: без всего прочего; О. М. это нравилось; М. С, сторонник классической четкости, видел в стряпне моей неочищенные огородные овощи к будущим "блюдам".

Позднее уже образ во мне отделяется от напева: он, так сказать, членится; и я собираю метафоры; увлечение ими своего рода спорт; в этом себе самому устроенном классе я - главным образом глаз, как в первом классе своем я - главным образом ухо; "писателя" - все еще нет.

Уже после во мне пробуждается интерес к рифмам и к отдельным словечкам; меж ними - слова "на авось". Полотно, еще белое в целом, кое-где уж сработано; это - эпоха "Золота в лазури" (конец 1902, начало 1903 года); о "Золоте в лазури" В. Я. Брюсов сказал: "Ценности - на жалком рубище"8.

Прозой овладеваю я раньше; я ищу подковывать фразу; класс ковки - поля; время - лето; зимою мне пишется хуже; стгла - мало мне; нужны: глаз, ноги, лошадь; глаз - для зарисовки полей, неба, воздуха: я - в этом периоде вижусь себе "пленэристом"; мне работается только на воздухе; и глаз и мышцы участвуют в работе; я вытопа-тываю и выкрикиваю свои ритмы в полях: с размахсми рук; всей динамикой ищущего в сокращениях мускулов, даже в прыжках, равновесия тела как бы обращен я к полукружным каналам: [Анатомический термин для органов равновесия] к внутреннему, а не внешнему слуху, нащупывая связи между словами ногой, ухом, лгазом, рукой; высекается упругое слово как бы из упругости мышц: ритмы, качественно пережитые в "др-пр", а не в абстрактном "w - ", ложатся мне в основу словесных отборов; ухо вникает теперь как бы в поступь стопы; мало услышать: надо мне в этот период услышанное провести в поступь; я делаю открытие для себя, что есть мускульные представления, а есть и безмускульные; влияние телесных движений на архитектонику фразы - Америка, мною открытая в юности: в классе полей (разумеется, для себя, а не для других); скульптура поэзии греков слагалась в метаниях диска, копья, в беге, в прыге, в борьбе, - к этому пришел я поздней [Вспоминая эти свои тогдашние юношеские подгляды в процессы начала творчества, подгляды около 30 лет назад, разумеется, привожу их я в качестве воспоминаний о далеком прошлом, а не в качестве каких-нибудь "поучений", очень может статься, что пережитое тогда - бессмыслица].

Галопы в полях осадились галопами фраз и динамикой мимо мелькающих образов; много писалось о моей "мистике"; но ее генезис для меня - верховая езда; ведь сцены симфоний писал я на лошади, так что неясность ландшафта есть дымка пространства; а мельки предметов - натура летящего всадника.

Мускулы как бы увядали зимой; бега - не было; была - трусца; верховая езда заменялась корпением в лаборатории; и увядали все образы.

Я привык писать на ходу; так пишу и доселе; и в 30 году я, старик, писал "Маски", роман, добывая себе, мускул фразы в работе над снегом, в прогулках по лесу, где лучше записывались отдельные сцены, то в беге по дворику; и - в непременной гимнастике.

Форма "Симфоний" слаалась в особых условиях: в беге, в седле, в пульсе, в поле.

Тот класс проходил уже я с 900 года; итог его в том, что М. С. Соловьев весной 1901 года сказал:

- "Вы - писатель".



"СИМФОНИЯ"



"Произведение имеет три смысла", - писал в предисловии я; 9 неудачно: тги стороны - лучше сказать; одна - слово, итог окисления крови в полях, ритм галопа (на лошади); то - смысл музыкальный,, как я называл.

Другой - сатирический смысл: синтез черт, которые я подмечал у окружающих меня чудаков и мистиков, как попытка нмщупать рождавшийся тогда новый тип; этот тип еще созревал в неизвестных мне - Эрне, Бердяеве, Блоке, Булгакове, Льве Тихомирове, в нижегородской "душе мировой", Анне Шмидт, в Тернавцеве; я еще внюхивался в атмосферу, пока безличную; и как бы сказал: "Посмотрите-ка, дождик повис". Он - закрапал, пока я писал: носом Батюшкова, косоглазием Эртеля, рыком Рачинского, стихотворениями Блока; все эти люди были для меня новы; в "Симфонии" я их брал, так сказать, в воображении; в
Страница 28 из 116 Следующая страница