АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 29

оображение осаждалось в быт по мере того, как появлялись люди, существование которых было мной угадано; из "Симфонии" образ Сергея Мусатова - образ заостренного, окарикатуренного до сектанта соловь-евца; подобные ему появились в шмидтовской секте; я же в "Симфонии" лишь шаржировал Шмидт, рисуя, что было бы, если б В. С. Соловьев согласился с бредом своей сумасшедшей последовательницы.

Через три уже года студент-радикал, Валентин Свен-тицкий, для иных и огонь с "небеси" низводил, т. е. - верили: де низведет; профессор Булгаков глядел ему в рот; А. Блок писал: "Анна Николаевна Шмидт.. опять написала "ради бога, устройте нашу встречу"10 и пр. ...Положение затружнительное, и придется вести с ней разговор наедине".

А. Шмидт - бесплатное приложение жизни к моей "Спмфонии". Она превзошла даже мой шарж.

Иронию вышедшей в 1902 году "Симфонии" даже отметил публицист "Русских ведомостей" Игнатов, писавший в газете, что я-де убиваю "Симфонией" самих декадентов;11 иронию эту отметил позднее и Блок12.

Но иронической ноты "Симфонии" не понимала профессорская Москва, потому что еще не видели "предмета" моих иронии; о Шмидт никто ничего не знал; это поздней напечатали ее яркий бред13.

Третий смысл, который я вкладывал в "Симфонию", - вера, что мы приближаемся к синтезу, иль - к третьей фазе культуры.

М. С. Соловьев - решил: в книге показаны чудаки, имеющие появиться на свет; и поспешил мою книгу издать, чтобы она предварила риауемый "тип" у порога его появления: в жизни.

В "Симфонии" я старался явить и развал загнивающего, всемосковского быта; в ней изображено: равнение жизни мещан с сумасшествием.

Но в "Симфонии" есть еще личная нота: весна на Арбате, влюбленность в какую-то даму, какую мой "демократ" видит "Сказкой" 14.

Помню таяние снега Страстной; жсру, раннюю Пасху, крик зорь; и мы с гимназистом Сережей бродили - Арбатом, Пречистенкой; я - искал видеть "даму", а он - гимназистку свою, увлекая меня на Пречистенку (я же его возвращал на Арбат); мы круто писали зигзаги в кривых переулках; картина весны, улиц и пешеходов - вдруг вырвалась первою частью "Симфонии", как дневник: для прочтения за чайным столом Соловьевых15. Профессор Расцветов, к которому я совершенно случайно попла, отражен старичком, проливающим слезы свои на груди: у студента;16 и тетя моя, огорченная смертью недавнею бабушки, - в образе "родственницы": сидит в креслах17.

"Дневник" - поощрил Соловьев, и впервые явилась мысль: осюжетить наброски; но - не до писанья: экзамены; уже разъехались все (Соловьевы, родители); пуста квартира; в столовой листы курса лекций профессора Умова (физика); только Петровский являлся в пустую квартиру, и произнтсилися формулы: "Как вы доказываете?"

И вот сдалп физику; перед ботаникой оказывался ряд пустых дней; расцветает сирень; уже - Троицын день; вечер: я - над Арбатом пустеющим, свесясь с балкона, слежу за прохожими; крыши уже остываюи; а я ощущаю позыв: бормотать; вот к порогу балкона стол вынесен; на нем свеча и бумага; и я - бормочу: над Арбатом, с балкончика; после - записываю набормотанное. Так - всю ночь: под зарею негаснущей.

Уже три часа ночи; Духов день; не ложась, я дописываю. Вот вторая часть кончена; резкий звонок: то неожиданно нагрянул ко мне Сережа, из Дедова; ему и прочел не просохшую еще рукопись; он - потащил в Новодевичий, чтобы сравнить его с отражением его в "Симфонии"; и мы удивлялись, что день такой же, каким изображен он в "Симфонии", что монастырь - совсем как в "Симфонии"; неудивительно: ведь погоду я сфотографировал, написал вторую часть чуть не в двадцать четыре часа18.

- "В Дедово - едем, читать родителям", - сказал мне Сережа; и потащил.

Выскочили, приехали на вокзал, сели в поезд: и в понедельник (в следующий за написанием день) я читал обе части "Симфонии" в маленьком флигеле, тонущем в травах, деревьях, цветах, - всем трем Соловьевым.

М. С. слушал молча, с тихим покуром; и, помллчав, спокойно, как будто ничего не случилось, сказал:

- "Из теперешней литературы лишь Чехов да Боря меня утешают".

Я - был, конечно, от слов его на седьмых небесах: с его мнением исключительно ведь считался.

Весь следующий день - разговоры, чаи, "колокольчики белые" (память В. С. Соловьева)19, поля; ночь проводили с Сережей, вдвоем, на пруду, в старой лодке; спать не хотелось; дущили слова; на бледном рассвете М. С. Соловьев вышел из дома к нам; он сказал с тем же спокойствием:

- "Мы "Симфонию" напечатаем".

В среду я уехал, как с пира, из уютного, утопающего в весенних цветах Дедова, где впоследствии я проводил лета, приглашаемый ласково старушкою Коваленской :делить досуг с ее внуком, оставшимся сиротою; много уюта и ласки я встретил здесь.

Третью часть "Симфонии" я писал, оказавшись в деревне, у матери, в Серебряном Колодце, меж первым и пятым июнем, носяся целыми днями галопом в полях на своем скакуне и застрачивая в седле: сцену за сценой; оголтелый Мусатов слагает в той части свой бред, построенный по образу и подобию бреда Шмидт, который служил мне моделью "Симфонии"20.

В эти именно дни пишет Блок, мне неведомый:

Весь горизонт в огне... И близко появленье. Но страшно мне: изменишь облик ты21.

Здесь "она" - мировая душа; изменение облика, верно, ссешение переживаний "мистических" с чувственными.

Тема стихов о "Прекрасной Даме" у Блока встретилась с пародией на нее в "Симфонии".

Весть, что отец сломал руку, нас гонит в Москву22.

Только в июле дописываю я свою первую книгу: пишу четвертую часть; в ней показан провал бреда "мистпков"; и одновременно получаю письмо от Сережи; он пишет, что в Дедове гостил "кузен" А. А. Блок, чтящий В. Соловьева, в кого-то влюбленный и пишущий великолепно стихи;23 это были первые стихи о "Прекрасной Даме"; то, что у Блока подано в мистической восторженности, мною подано в теме иронии; но любопытно: и Блок и я, совпав в темах во времени, совсем по-разному оформили темы; у Блока она - всерьез, у меня она - шарж.

Ранней осенью - цикл разговоров о Блоке: в семье Соловьевых; показан впервые мне ряд его стихотворений, великолепно сработанных; до этого "поэт" Блок мне был неведом; я становлюсь убежденным поклонником поэзии Блока и ее распространителем;24 Соловьевы решают, что Блок - симптом времени, как речи Батюшкова, уже частящего к нам, как птжары слов Эртеля, вынырнувшего из бездны, как весть о Рачинском, о Льве Тихомирове, как появленье, внезапное, самой "двуногой Софии" из Нижнего: Шмидт, - в кабинете М. С. Соловьева: именно в эту осень.

Сотрудница нижегородской газеты, почтеннейшая Анна Николаевна Шмидт, уверяла: она-де предстала душой пред В. С. Соловьевым, а он описал с нею встречи в поэме своей "Три свиданья"; в этой поэме описывает в стихах встречу со своей музой, разумея под встречей охватившее его поэтическое вдохновение, которое воспоминание пронесло над жизнью; первое "свидание", или момент вдохновения, - в церкви, коогда он был ребенком; второе - в лондонском Британском музее, где он рабтоал над проблемами истории церкви; третье - в пустыне, около Каира (в Египте). Шмидт по прямому проводу истолковывала эти встречи; это были встречи с ее-де, Анны Шмидт, душой, которая-де - сама душа мира, воспетая поэзией Соловьева.

Соловьев писал в своей поэме:



Заранее над смертью торжествуя

И цепь времен любовью одолев,

Подруга юная, тебя не назову я,

Но ты услышь мой трепетный напев25.



Оказывается: в это самое время в Нижнем сидела Анна Николаевна Шмидт, "подруга юная" (ей было ко времени моей встречи с ней лет под пятьдесят), и слушала, как в пустыне египетской Владимир Соловьев посылал ей свои "мистические" восторги; почему он поехал на свидание с "ней" из Лондона в Египет, а не прямо в Нижний Новгород, в редакцию "Нижегородскрго листка", в котором Шмидт работала хроникершей, - трудно понять; для понимания этого Шмидт понадобилось написать свой туманный, витиеватый "Дневник" и полубредовое теософически-схоластическое сочинение "Третий завет", т. е. завет от Анны Шмидт, Софии, Премудрости божией; рукопись нашлась после смерти Шмидт в 1908 или 1909 году; профессор Булгаков, пришедший в восторг от сих проро-чествований, напечатал ее.

Уже перед смертью Владимира Соловьева Шмидт, вступив в переписку с философом, открыла себя ему; она - "нетленная порфира" ("под грубою корою вещества я прозревал нетленную порфиру и узнавао сиянье божества" 6), имеющая миссию ему открыть, что и он не кто-нибудь, а само воплощение Иисуса; испуганный философ урезонивал ее письмами;27 она настаивала на своем; и добилась-таки, что он ездил к ней на свидкние28, чтобы лично урезонить ее: бросить бред; после смерти философа она явилась доказывать, что в бывшем свидании она-де переубедила; и философ-де был ею обращен в ее веру. Так как с бредом соединяла она и упорство, и уменье притаиться и выглядеть сухо практической (ведь все время сотрудничала она в газетах и имела в Нижнем каких-то, ею не показываемых, учеников), то она представляла для брата философа явную опасность: привязать к учению Соловьева свой бред; М. С. Соловьев все время ее урезонивал в письмах, питая понятное отвращение к этой бредовой переписке.

В конце сентября 1901 года собственною персоною она появилась в Москве, частила к М. С. и привела его просто в ужас тем, что назвала его Иаковом, "братом господним".

- "Боря, я хотел бы, чтобы вы присутствовали при свидании с этим монстром, - сказал он мне, - а то меня охватывает и отвращение и ужас, когда я остаюсь наедине с ней".

И было решено, что я в один из назначенных дней буду присутствовать при их объяснениях; это было в первых числах октября 1901 года29.

Когда я в назнааченный день пришел, М. С. провел меня в кабинет; и мы с ним ожидали появления "нетленной порфиры"; я горел любопытством: был падок в те годы на подобного рода музейные редкости, любя все карикатурное и каламбурное.

Помню: раздался тихий звонок; скоро серо-орехового
Страница 29 из 116 Следующая страница