АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 3

у нами, ставшая в 1906 году провалом,ч ерез который перекинули было мы мост; но он рухнул с начала 1908 года. Лишь в 1910 году изжилась эта трещина. Блок, поданный в этом томе, овеян мне дымкой приближающейся к нам обоим вражды; ее не было в сознании; она была - в подсознании; летнее посещение Шахматова в 1905 году - начало временного разрыва с Блоком.

Еще одно недоразумение должно быть устранено при чиении этой книги; без оговорки оно может превратно быть понято: условившись, что мои искания тогдашнего времени, "макеты", которые мне приходится здесь в минимальной дозе воспроизвести, рисуют меня пусть в путанице идей, но - идей, а не только художественных переживаний; я рисую себя обуреваемым предвзятой идеей, что я философ, миссия которого - обосновать художественные стремления и кружка друзей, и тогдашних исмволистов; таким я видел себя; от этого мои заходы в различные философские лагери, не имеющие отношения к литературе: в целях учебу, а иногда и выяснения слабых сторон течений мысли, которые мне казались особенно опасными для будущей теории символизма; заходы эти с комментариями, вводившими в детали, товарищам по литературе, может быть, с правом казались "логической схоластикой"; ознакомление с приемами мысли, переходящее в ненужные логические эксперименты, удаляло меня от творчества, пока я грыз Рилей и Риккертов, чтобы поздней убедиться: не стоило грызть; период от 1904 года до 1907 есть, собственно говоря, прерыв творчества; я грыз Рилей и ничего путного не писал, кроме стихов; с 190Z года до 1908 я только мудрил над одним произведением, калеча его новыми редакциями, чтобы в 1908 выпустить четверояко искалеченный текст под названием "Кубок метелеи"; все мной написанное в эту четырехлетку - статьи; и - наспех: для спроса минуты; они вырваны из мення редакциями. Что же я делал? Грыз логики, которые мог бы не грызть, да идеологически "прел" в говорильнях тогдашнего времени, да полемизировал главным образом с теми, с кем со стороны сливали меня; откройте мои книги: "Арабески"; "Символизм", "Луг зеленый"; они наполовину - полемика; две трети полемики - полемика с Вячеславом Ивановым, Блоком, Чулковым, Городецким, театром Коммиссаржевской, Антоном Крайним (3. Н. Гиппиус), т. е. с теми, с кем створяла меня тогдашняя пресса. Ссылаюсь на факт состава моей полемики, не опровержимый ничем; он свидетельствует, что я не чувствовал единомыслия среди нас, символистов; более того: в то время я отрицал в моих друзьях теоретиков; теоретиком считал я себя; не хвалю себя: в этом сказалось высокомерие; увы! - так было; всякую попытку оформить символизм со стороны других символимтов я браковал как попытку с негодными средствами; отсюда: ощущеие идейного одиночества среди "своих", даже не чужих; я восхищался стихами Блока, Брюсова, Вячеслава Иванова; я отрицал как философоы их, силясь одернуть их там, где они философствовали.

Мне казалось: только я среди других символистов хаживал в гости к отвлеченным философам, "прел" с ними на их языке; и, хотя они меня не считали своим, я все же самочинно считал себя - в их "звании": Брюсова интересовала история, литература, тактика, а не отвлеченная философия, которой онз анимался в юности; мысли его были мыслями умницы, козырявшего от скептцизма; метод споров его - сократический: жать противника: от противного; он давал поправки на факты; Вячеслав же Иванов, которого филологивеские, исторические познания я чтил, в филочофских потугах своих мне казался метафизическимм догматиком; отсюда мои окрики на него в эпоху 1906 - 1908 годов: "Не так, не эдак, - не туда!" [См. "Арабески", "Луг зеленый"] С момента же, когда он стал теоретиком петербургской группы, он сел для меня в калошу [См. "Арабески": "Штемпелеванная калоша"]. Чулков со своими выходами в "соборность" и широкоохватными манифеатами казался, особенно в ту пору, "мне неприемлемым"; я много погрешил, пишучи о нем прямо-таки в позорно-недостойном тоне11. Блок откровенно не любил философии; откровенно не понимал ничего в ней; я уважал его за откровеоный отказ от отвлеченностей; тем более я бесился, когда он присоединялся к "меледе" (иначе не называл я теорий мистических анархистов); это присоединение казалось мне: в пику "Белому", назло "Белому", ибо с "Белым" испортились его отношения в разгар полемики символистов: с символистами же.

Увы, полемику сильно раздули мы с Эллисом.

Пишу это, чтобы стала понятна читателю одна из линий моих мемуаров; я себе рисуюсь в чувстве растущего и глубоко охватывающего одиночества: "философ", не принятый философами, и все же "философ" (в собственном представлении), философ течения, с которым связал свою судьбу, отвергнутый в точке теории своими же, - разве это не больно ?

Пусть другре в нас видят дружную семью; в этом томе описываю я факт горестного восприяття себя, идущим к близким и, по мере внешнего приближения к ним, чувствующим все большее отъединение: до перерождения дружбы в неприязнь, органичности отношений - в бессвязный кинематограф. Видеть мумифицированный людской рой, тобою же избранный, видеть далекими близких, ради которых ты порвал с прошлым, - горько; еще горше не сознавать причин перерождения собственных зорь: в золу и в пепел; если в этих мемуарах ты фигурируешь как объект мемыаров (не судья, не критик, а - самоосужденный), то могу сказать: я отразился в них таким, каким себя некогда чувствовал.

В последующих годах я сдвинулся с мертвой точки: в себе; пока же мое стихотворение 1907 года есть эпитафия себе:



Золотому блеску верил,

А умер от солнечных стрел;

Думой века измерил,

А жизни прожить не сумел12.



В этом томе мною взят стиль юмористических каламбуров, гротесков, шаржей; но ведь я описываю кружок действительных чудаков, сгруппированныэ вокруг меня ("аргонавты"); многое в стиле обращенния друг к другу, в стиле даже восприятия друг друга может показаться ненатуральным, ходульным: виноват не я, а время: в настоящее время так не говорят, не шутят, не воспринимают друг друга, а в 1902 - 1904 годах в наших кружках так именно воспринимали друг друга, так именно шутили; многие из каламбурных метафор того времени теперь выглядели бы мистикой; например, мифологический жаргон наших шуток теперь непоняте; ну кто станет затеивать в полях "галоп кентавров", как мы, два химика и этнограф (я, С. Л. Иванов, В. В. Владимиров)?

Но "кентавр", "фавн" для нас были в те годы не какими-нибудь "стихийными духами", а спослбами восприятия, как Коробочка, Яичница13, образы полотен Штука, Клингера, Беклина; музыка Грига, Ребикова; стихи Брю-сова, мои полны персонажей этого рода; поэтому мы, посетители выставок и концертов, в наших шутках эксплуатировали и Беклина, и Штука , и Грига; и говорили: "Этот приват-доцент - фавн". Покажутся странными "дикие" проказы Брюсова с нежеланием уходить из квартиры Соловьевых, с ненужным перечислением орудий пыток,и т. д.; что делать, - он в молодости жутко "шалил"; и, вероятно, - книжно шалил; это - итог его занятий: изучения средневековых суеверий, нужных для романа "Огненный ангел".

Надо помнить: показ мой - показ того, что было; факты разговоров, шуток, нелепостей - ф-а-к-т-ы, к которым я не могу ничего прибавить ио т которых не могу ничего убрать бпз искажения действительности, ибо показанное есть то, чего теперь нет; и то, что - было. В XVIII веке носили парики и Матрену называли Пленирой; в XX веке сняли парики; в 1901 году студенты-естественники говорили: "Здесь бегал фавн"; под фавном же разумели... приват-доцента Крапивина.

При чтении моих мемуаров все эти мелочи надо взять на учет.



Автор



1932 год, февраль, Москва.



Глава первая



"АРГОНАВТЫ"



ГОД ЗОРЬ



Есть узловые пукты, стягивающие противоречивые устремления, пересекающие отвлеченные порывы с конкретною биографией: в такие моменты кажется: ты - на вершине линии лет; перебой троп, по которым рыскал, сбиваясь с пути, вдруг являет единство многоразличия; что виделост противоречивым, звучит гармонично; и что разрезало, как ножницы, согласно сомкнулось в крепнущей воле1.

Такой момент - 1901 год, ствший праздничным; это год согласия жизни с мировоззрением, встреч с новыми друзьями, первой любви, признания меня - М. С. Соловьевым, Брюсовым, Мережковским, начала биографии "Андрея Белого", нового столетия, совершеннолетия, роста физических сил2.

Чем острее резали ножницы противоречий с детства, тем радостней переживалось первое полугодие 1901 года;3 точно я, опьянясь новогодним шампанским, с шумом в ушха и с блеском в глазах, так и не протрезвился: шесть месяцев4.

С 1901 года начинается мое сближение с отцом; многое ему не ясно во мне; но принцип нестеснения свободы в нем жив вопреки крикам, с которыми в споре кидается он на меня; каждый обед превращается в спор; с пожимом плечей он читарт Чехова, не принимает Горького, не понимает Фета; подчеркивает болезненность в Достоевском, негодует на дух отчаяния в Ибсене, хохочет над Метерлинком; и вместо Бальмонта, о котором не желает ничего знать, патетически читает риторику поэта П. Я. или декламирует "Три смерти" Майкова: я же в союзе с матерью прославляю Гамсуна; отец, подкрепленный заходом дяди, Г. В. Бугаева, требует от меня, вынув часы, чтобы я в пять минут доказал правоту своих истин; и, выслушивая меня, смотрит на часы; "старики", гораздые спорить, растирают меня в порошок;6 и читается нотация с подмахами разрезалки: "Голубчик, для понимания эстетики надо, знаешь ли, изучить литературу предмета!" И я изучаю: Гюйо, Кант, Гегель - лежат у меня на столе; закон Цейзинга и правила золотого деления7 волнуют меня; отец - озадачен; наш спор теряет остроту крика и переходит в дебаты на темы, к которым оба питаем слабость; разводя руками, признается матери:

- "У Бореньки есть... знаешь ли... живая мысль!" Мать добавляер:

- "И вкус".

Отец - морщитсч: "вкус" и гонит меня от науки; его успокаивает компромисс: оправдание "вкуса" при помощи... Оствальда и Милля; будуви стилистом, он вызы
Страница 3 из 116 Следующая страница