АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 30

цвета дверная портьера раздвирулась, и в комнате оказалась - девочка не девочка, карлица не карлца: личико старенькое, как печеное яблочко, а явная ирония, даже шаловлисый задор, выступавший на личике, превращал эту "существицу" в девочку, что-то от шаловливой институтки; она была очень худа, мала ростом, быстра; и не пошла, а быстро-быстро просеменила навстречу к нам, окидывая меня не то шутливым, не то насмешливым взглядом, как бы говорящим:

"Что, пришел позабавиться над душой мира? Ну, очень забавна я?"

И - подмигнула; и, сев в кресло, пропала в нем: мне казалось, что одна голова приподымается над столом: старая карлица. И стало неприятно: чем-то от бредовых, детских кошмаров повеяло на меня, и я разглядывал ее во все глаза: да, да, - что-то весьма неприятное в маленьком лобике, в сухеньких, очень маленьких губках, в сереньких глазках; у нее были серые от седины волосы и дырявое платьице: совсем соолгубовская "недотыкомка серая" [Стихотворение "Недотыкомка" и роман "Мелкий бес"] или - большая моль.

Все это мелькало во мне, когда страдающий М. С. Соловьев ей объявил, что "Борис Николаевич" посвящен в круг ее мыслей, на что она, став встрепенувшейся птичкой, опять окинула меня остреньким взглядом; и - подмигнула какою-то пошленькой, сухенькой остротцею, чем-то вроде:

- "Пришли послушать мой бред: ну что ж, очень приятно".

И тут же затараторила быстро и трезво о каких-то сухеньких мелочах бытовой жизни, приводя факты и освещая их; и я почувствовал в жаргоне, в словечках что-о от самой обыкновенной хроникерши, но опытной, набившей руку на собирании сведений; и это сочетание "газетчицы" с проповедуемым ею бредом производило впечатление бреда в квадрате.

Но постепенно она подкралась и к главной теме своей, о которой тараторила все с теми же ужимочками и сухенькими подмигами, как бы говорившими:

- "Вот ведь история... Экая я греховодница, что такое напллела о себе?.. Вы, конечно, так думаете... Ну и думайте себе на здоровье... Вы, видимо, юморист... И я - тоже... Это, право, невероятно до смеха... Но это - так, и мне ничего не стоит вам это доказать".

Таков смысл ее подмигов, подморгов перед тем, как она затараракала на тему о бреде; так диктуют нотариальные бумаги: пункт первый, второй; и так строчат в редакциях очередную передовицу; все, что она приводила в качестве предварентя главных аргументов доказательства системы, в которой основное положение - то, что она - "мировая душа", было ясно, просто, логично чисто гимназической логикой: я - человек; я - смертен; человек - смертен; ясно - до пошлтсти; но это не имело никакого отношения к "пунктику"; то, что выводилось из "пунктика", было опять-таки логично, пресно, трезво: разумеется - чудовищно; допустим, что нос не нос, а огурец; из этого вытекают логически такие-то несообразности; и она их выводила без логических промахов; но в логике нелепицы выводов отклоняются; Шмидт именно их утверждала; там, где говорят: "так как этого не может быть", - она выводила: так как логически это вытекает из основного тезиса, "то так и должно быть"; чудовищность - только в скачке от предисловия к выводу: "я - душа мира"; тут была дыра в го-лове; во всем прочем - тер-а-тенная механрка мозговой стукотни, дотошной и пресной; она быстро вскакивала на своего конька и тотчас соскакивала с него; и подмигивала с юмором над собой, ужасом Соловьева и моим обалдением:

- "Не правда ли, какая смешная?"

- "Думаете, что с ума сошла?"

- "Не бойтесь, потрезвее вас".

М. С. ей внимал с отвращением; я, каюсь, с художественным восторгом: вот тип так тип; напомню, что я, наслышавшись о ее бреде, уже на нем построил "Симфонию"; и ткперь, впитывая ее, мечтал о следующей "Симфонии".

Она взяла чернильный карандаш, рисуя нам на бумаге какую-то свою схему, забылась и все мусолила карандаш слюной, тыкая его в рот; к концу разговора у нее стали лиловые губы; и даже зубы окрасились в лиловый цвет; во всем облике было что-то крайне неряшливое; нетленное существо таки обросло корой газетной работы; "хроникерша" сказывалась в той быстроте, с которой она давала газетный отчет нам о своих "мистических" песнях.

Позднее я слышал о ней от Э. К. Метнера, жившего в Нижнем, ее видавшего; еще поздней о ней мне рассказывал Максим Горький;31 оба рисуют ее согласно: незлобивое, доброе созданье, поддерживавшая нищенским заработком старуху-мать; оба отмечают в ней "радикализм" и юмор.

Но в тот день бедному М. С. Соловьеву совсем не до юмора было; когда она вфшла, он, содрогаясь и сбрасывая бумажку с ею нарисованной схемочкой под стол, вздохнул:

- "Какой неприятный, сухой, пошлый бред". И скрылся в облаке папиросного дыма.

Шмидт видела, что я ее пожирал глазами; она и вообразила, что я уверовал в ее чепуху; уехав, вдруг прислала письмо32, на которое я, испугавшись контакта с ней... от-ругнулся; меня испугала возможность: значиться в списке "апостолов".

После я видел ее всего два раза: у Сережи, испуганного появленьем монстра; второй раз я видел ее на одном из моих воскресений; проведав о них, она явилась нежданно; но ей, видимо, не понравилось; она быстро ушла. Года через три она умерла: два-три "шмидтовца" где-то по смерти ее таились; пропали бумаги ее; года через четыре они обнаружились в "Нижегородском листке"; метранпаж передал А. П. Мельникову эти "перлы"; не зная, что делать с таким "наследством", он прислал Э. К. Метнеру ворох ее бумаг; тот принес его мне; мы, не зная, куда девать это все, передали Морозовой; последняя - Булгакову; он и напечатал "бред" Шмидт.

О Шмидт впервые слышу я, вероятно, еще в 900 году; ее "ересь" - основа пародии, изображенной в "Симфонии", с тою лишь разницей, что "облаченная в солнце жена" у меня - молодая красавица, а не старушка весьма неприятного вида.

Уже в сентябре я читаю "Симфонию" у Соловьевых в присутствии "Сены" (П. С. Соловьевой); М. С, взявши рукопись, передает ее Брюсову; Брюсов ему отвечает письмом:34 де "поэма" прекрасна; ее "Скорпион" напечатает, но у издательства ряд обязательств: книг, намеченных к печати; денег - нет; надо ждать; это - жаль; "Скорпион" дал бы марку свою, если б кто-нибудь книгу решилвя печатать сейчас же.

Тогда М. С. сам решает напечатать "Симфонию", под "скорпионовской" маркой;35 обложка придумана мною; "Симфонию" сдали в набор, псевдонима же не было; мне, как студенту, нельзя было, ради отца, появиться в печати Бугаевым, и я придумываю псевдоним: "Буревой".

- "Скажут - Бори вой!" - иронизировал М. С; и тут же придумал он: "Белый".

А я уж - за третьей "Симфонией"; в гистологической чайной пишу ее, бросивши лаборатори;ю к весне - готова;36 я ею недоволен: не мускульна форма; мне нужны: седло, воздух37, поле и лошадь.

Поздней изменился мой летний, пленительный быт: полевой, верховой; он давал мне натуру "Симфоний" иль - взлет; позднее и сам я, отяжелев, седло бросил; жил в Дедове, в Московской губернии, в лесной природе - не в Тульской губернии, где в час склонения солнца я всегда садился на лошадь.

В те годы не прибегал я к поводам; по знаку ноги начинал мой Пегас то галопировать, то идти рысью; по знаку ноги - останавливался точно вкопанный, пока я вглядывался в облака, в небо, в нивы; меня волновали оттенки воздушных теченний; "мистический" стиль описания поля, ветров, облаков - итог тщательного изучения оттенков и переживание всех колебаний барометра. Много раз спрашивали:

- "Расскажите, откуда особенность атмосферы в ваших "Симфониях", в ваших стихах?"

Ответ - точен: особенности ее - поездка верхом с шести до восьми с половиной в ландшафте без контуров, где земля - падает под ноги лошади, где ее - нет; купол неба и облачность, быстро меняющая очертания, - предмет наблюдений; - отсюда - "небесность" стихов и "Симфоний", плюс нива, которой волна разбивается в ноги, когда всадник мчится, испытывая свой полет как летенье навстречу предметов; движеньем ноги остановлена лошадь; вон - контур далекой дрофы, пылевая, закатная дымка: натура ландшафта в районе между Новосилем, Ельцом и Ефремовом, плюс еще - чувствр полета, галопа; седло было креслом: поводьев, стремян не касался я; стол - записная книжонка, положенная на ладонь; я - от несся в полях, то слетал в водотеки овражные; я изучал верч предметов и пляску релькфа; метафоры - ироги взгляда; когда я писал, будто "месяц - скчозной одуванчик"38, то я - не выдумывал: влажная ночь дает блеск ореола настолько отчетливо, что образуется белый, сияющий пух: одуванчика; пух тот сдувается: при набегающем облачке.

Мог провираться в подборе метафор; но с каждою мучился долго, ее подбирая, чтоб отобразила предмет, преломленный условиями освещения, месяца, часа; бывало, в итоге поездки - пять фраз; я был натуралистом - в эффекте, не в том, что его вызывает; и кроме того: как художник я был "пленэрист".

Сеть солнечных пятен, слагающаяся меж листьев, охваченных ветром, являла в условиях дня мне "воздушных гепардов"; и вот "золотые гепарды... из солнечных... углей, шаталися": в листьях; изысканность - от на-блюденности; она - не выдумка; она - конструкция опыта видеть: "летели гепапды, вырезанные в зелени пятнами света" ["Кубок метелей", стр. 104] в глаза амазонки, несущейся вскачь: чрез кустарник; коль вы никогда не скакали в кустах иль, скача, не разглядывали сочетанье из листьев и солнечных пятен, то вам приведенная фраза покажется, может быть, чепухой.

- "Вы учились бы видеть природу: не по воспоминаниям о ней, а на ней самой; в книжках моих жалкие опыты зарисовки с натуры; метафоры мои - позднейшая обработка глазных впечатлений; может, она неудачна, но она обработка: действительно увиденного!"

Выходя из прокуренной комнаты, один мой приятель из неокантианцев искал лишь плевательницу, сетуя, что их нет и что он привык к городскому комфорту.

Так что образы моих "Симфоний" - натура полей: в глазе всадника.

Точно такое ж условие возникновения моих трех "Симфоний" - концерт симфонический, неукоснительно мной посещаеемый в эт
Страница 30 из 116 Следующая страница