АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 31

у эпоху;40 здесь, в зале Колонном и в консерватории, я проходил музыкальный свой класс на симфониях Шумана, Шуберта, Гайдна, Бетховена, Моцарта; здесь я знакомиься с Генделем, Глюком и Бахом; здесь переживал я Чайковского, Вагнера, Брамса, Сен-Санса и скольких; здесь первые произведения Скрябина выслушал.

Помнится круг посетителей, - тот же в годах: вот Танеев, рассеянный, с нотами; Бубек, профессор, властный и бритый; Рахманинов, Скрябин, Игцмнов, А. Б. Гольденвейзер; вот критики: Кругликов, Энгель, Кашкин; меломаны: старуха Лясковская, доктор Попов, Каблуков, математик Егоров, Булдин; вот - профессор Марковников, Нос (адвокат); вот графиня Толстая кого-то лорнирует; с ней - семнадцатилетняя девочка в черненьком платьице - "Саша" Толстая; Волконский Г. Д. пробирается; вон и Петров, часовщик; буржуазия - в первых рядах: Вос-трякова, Морозовы, Щукина, неврастенический фат Бостанжогло.

Весь зал точно свой41. Здпсь и импульс - к "Симфониям".



В ТЕНЕТАХ СВЕТА



Мне квартира М. С. Соловьева явилась как форточка в жизнь; в нашей не было сверстников; появлявшиеся профессора появлялись к отцу; я сидел перед ними немой; у М. С. Соловьева - меня теребили, ко мне обращались, со мною считались; язык я обрел только здесь; только здесь научился отстаивать взгляды; и даже - иметь их.

- "Вы как полагаете, Боря?" - ко мне обращались С. М. и О. М.

- "Боря думает".

- "Боря считает".

Такими словами с 1897 года вплетали меня в разговор; и я стал "гговорун". С 1901 года мой голос, бывало, уже покрыыает гостей; Демосфен , упражнялся в красноречии, камешки в рот набирал;42 мне и школою, и трибуною красноречия стал круглый стол соловьевской гостиной. И кроме того: в нашем доме круг лиц собиравшихся однообразен был: родственники матери, профессора: математики да естественники; у Соловьевых я видел людей, принадлежащих к разнообразным кругам общества.

Вот высокий, тяжелый, седобородый Огнев, Иван Фло-рович, со своею багровой супругой, тошстою очень и злой на меня тоже - "очень" (за выход "Симфонии"). Иван Флорович, выпучив над столом голубое огромное око, с причмоком рассказывает чудеса, наблюденные им в микроскопе; в ту пору он, проникнутый неовитализмом, увидел вмксте с академиком Фаминцыным и приват-доцентом Фауссеком жизнь особого рода в делениях и других отправлениях клетки; я с Фаминцыным был знаком; и читал виталистические фельетоны Фауссека в "Новом времени". Мне не говорила нисколько реставрированная натурфилософиф виталистов-биологов; я был в биологии механицистом, к удивлению М. С. Соловьева.

- "Как же, Боря, можете вы с таким легкомыслием относиться к словам Ивана Флоровича?" - после ухода Ивана Флоровича пристает ко мне Ольга Михайловна.

- "Не с этого угла разрешаются проблемы жизни". Причмоки Огнева за чаем меня раздражали; М. С. на причмоки клевал; возвращаяся от Огневых, докладывал он:

- "Плазма живая..."

- "Иван Флорыч рассказывал чудеса".

Иван Флорович, лютый враг молодых символистов, глядел на меня исподлобья; багроволицая, желтоволосая супрага его, - та так и пылала позднее при виде меня; ее пылающее лицо, на меня устремлпнное из сюртучков и дамских причесок, - обычное впечатление заседаний; меня подмывало, почтительно к ней подойдя, вдруг под нос самый выставить фигу; и думалось:

"Как не устанет она эдак злиться? Ведь ей же при этой комплекции даже опасно пылать".

Но пылала она.

Не пылал ни в каком отношении сын ее, "Саша" Огнев, тот, которого некогда мы аннексировали в наашу детскую труппу: на роли статистов; блондин, очень вялый и бледный, он вырос: студент; он остался статистом, но - в хоре "передовом"; статист "передового хора" сынков, он со знанием дела, но вяло, но бледно, в годах все докладывал: естествознание без философии ограничивает кругозор; философия без естествознания суживает; все - так: говорил с досадноы дельностою; говорил так, как принято; "передовые" сынки всего мира - Германии, Англии, России и Франции - говорили так именно: слово в слово!

По годам сопровождает меня голос "молодого" Огнева - студента, оставленного при университете, доцента, потом, кажется, что и профессора:

- "Естествознание без философии ограничивает кругозор!"

- "Философия без естествознания суживает". И слышалось:

- "Огнев правильно полагает".

- "Положения молодого Огнева!"

- "Огнев".

Потом прибавлялось:

- "Огнев опять говорил: то же самое".

- "Соединял философию с естествознанием?"

- "Соединял".

Браво, Огнев, п-р-а-в-и-л-ь-н-о!

И уже когда - который - дописывался книжный шкаф, траактовавший все тот же почтенный вопрос "молодого" Огнева, "молодой"_Огнев продолжал то, что "молодой" Огнев говорил три года назад.

Что же - великое в малом, должно быть?

Появлялась за чайным столом Соловьевых тонкая, нервно реагирующая на все вопросы и тонко оценивающая все вопросы голубоокая дочка Герье, Елена Владимировна; она пригубливала ча,й реагировала интонацией лица и голоса на мнения, ставила чашечку; и - "понимала"; Ольга Михайловна отзывалась о ней:

- "Нервная Леля Герье".

- "Чуткая девушка".

- "Все понимает".

Появлялась сестрица Лопатина, бледная, тонкая, умная; и тоже - нервно реагировала на все вопросы; и Ольга Михайловна отзывалась о ней:

- "Нервная Катя Лопатина".

- "Чуткая девушка".

- "Все понимает". Появлялись Таня Попова и Сена Попова, - опять-таки умные, чуткие, тонкие, бледные; и опять-таки - все понимали; реагировали: Сена - пригубливанием чашечки с ироническим поджимом губ; Таня - пригубливанием чашечки с расширением синих глаз; поджим - от пониманья; расшир - от пере-перепонимания; тоже бледная, тоже нервная, тоже все понимающая, появлялась Марья Сергеевна Безобразова, сестра М. С. Соловьева; и все понимала: еще более даже, - чем другие.

А Душа У *** 43, всех тоньше, всех костлявее, всех бледней, - та кривилась лишь от просто пере-про-пере...: как поперхнулась раз пониманьем и тонкостью, так и осталась.

И я думал:

"Откуда сие?"

Точно отверзлись хляби какие-то, а не двери квартирки; и хлынули бледные, тонкие, вылые, хрцпкие интеллигентные дамы и девы в эту квартиру: точно XII, а не XX век стукнул.

Или бледные девы Мориса Метерлинка воплотились внезапно?

Все чаще являлась за чайным столом Поликсена (сестра Михаила Сергеевича), напоминая чем-то философа, Владимира Соловьева, - но без философии, без искр смеха, без сверка глаз, без бороды и усов, но - в сапогах, как он; басила, как он; стриженая, с нездорово надутым лицом и с напуками глаз, нездоровыми тоже: такие напуки бывают у тех, кто страдает базедовой болезнью; худая, высокая, черноволосая, толстогубая, точно нарочно скрипела она сапогами, точно силилась себя вздуть до... матерого разбойника с большой дороги; и отзывалась на разговор, подчеркивая отрывистым, точно лаем, смешное:

- "Ха, ха!"

И - молчок; и опять:

- "Ха, ха!" И - молчок.

Если не реагировали на подерг иронический ее черной бровищи, то вдруг надувала обиженно толстые губы свои и молчала, и впитывсла слова других, реагируя глухими, короткими, ничего не говорящими фразами; и, простя неведомуб обиду, гоготала глухим, басовым своим хохотом. Второе, испорченрье опечатками переиздание знаменитого своего брата-философа!

Больным, ущемленным своим самолюбием вспучивалась из-за грубых мужичьих сапог; когда "Сена" входила, то все начинало кривиться мне: неосязаемым бредом; она приносила с собою из Петербурга запах дегтя, корцы, мистической: от Мережковских и "крэм де ваниль": от подруги своей, Манасеиной, - бледной, изящной, блондинистой, женственной.

Она мне виделась упадком всего соловьевского рода: историк, филлософ, двужилистый Всеволод, дергавший уймой романов 44, протонченно-строгий, дорический весь Михаил - и... и... - "соловьевйн", чуть прокиснувший: уксусно-горький!

Она в Петербурге рассказывала 3. Н. Гиппиус про Соловьевых; и - веяла, вероятно, там духом Арбата: в корицы коричневые, которыми пахла квартира Меержковских; на Арбате - корицами и крэм-ванилями веяла: не до конца на Арбате и не до конца на Литейном; она воздерживалась от всех мнений подергом бровей, своей громкой двусмыслицей.

Позже она умилилась "чертякой" и "попиком" стихотворений Блока; 45 садилась на кочку: и даж ев "Тропин-ку", журнал, издававшийся ею для детей , уговаривала Городецкого, Ремизова притащить ей с болота "чертенка" на роли "котенка", обмыв его, дезинфицировав, перевязав детской ленточкой; и ей писали стихи декадентские.

Этот "душок" покрывала умом, "честью рода", грохочущим хохотом и... сааогом напоказ, из-под юбки: всем в нос!

- "Сена печататься хочет", - давно еще жаловался Соловьев и показывал "Сеной" оставленную для просмотра тетрадь, появившуюся первым сборником: под псевдонимом "Allegro"; ему только нравились строчки, - из целого вороха:



Смутно бредят великаны

За горой из синей тьмы47.



Строчки врезаны - ею самой: "великан", паровой и бессильный, забредивший в синие тьмы!

Этого рода посетителп соловьевской квартиры, символизированные бледными образами "Сен" и "Душ" (Поли-ксеною Соловьевой и Душей У***, как-то непроизвольно умножились с 1902 года; бледные "Души" повытеснили багровых "мадам Огневых"; последние "багровели" в непонимании нас, уже распространяя свои "багровые ужасы" про меня: с момента выхода в свет "Симфонии", первые мертвенно "бледневели" молчанием, заставляя предполагать, что молчание это - молчание "из сочувствия".

Но мне делалось подчас грустно от переполнения квартиры сими "бледными девами"; как-то болезненно воспринималось сочетание интеллигентности с неврастенией, ума с дворянскими предрассудками, бытика с бредиком; "бытик" заимствовался от многочисленных плодовитых тетушек, бабушек, родных и двоюродных со стороны матерп, со стороны отца, от бесчисленных четвероюродных, троюродных, двоюродных, родных - се
Страница 31 из 116 Следующая страница