забывает; и вот, не спросяся меня, сообщили ему: есть-де некто, кто хочет знакомиться с литературой предмета; Л. А. Тихрмиров тогда передал приглашение мне: на дом, и даже - назначил день; я, не без протеста, пошел;58 жил он в доме, где долго гнездились "Московские ведомости", с типографией (Страстной бульвар)59, - в неуютной, угрюмой, нелепой квартире. Он сам нс звонок отпер дверь.
Я увидел - испуганную, мрачно-встрепанную, небольшого росточку сухую фигурку в очках; исподлобья уставилась: малой бородкою, носом курносеньким, складками лба и мохрами; впустил, указав мне на вешалку; я с любопытством разглядывал облик некогда "опаснейшего" конспиратора, ныне - отъявленного ретрограда.
Совсем нигилист!
Серо вставшие он заерошил ерши; изборожденный морщинками лоб; улепетыввающие не глаза, а глазенки: с напугом беспомощным, скрытым за блеском очковым; и черные, черствой полоской зажатые губы в усах, то и дело кусаемые; бороденка проседая: малым торчком; очень впалая грудь, изможденное тело, - сухое, худое; поношенный серый пиджак; что-то черное, вроде фуфайки, под серым жилетом; походка с подъерзом, - совсем не солидная: легкая; шмыгающий нетопырь!
Или - лучше всего: выскочивший "нигилист", мне напомнивший дядю Володю Бугаева; тот же подъерз, поджим губ и плечей; те же ерши.
Никакого устоя, критерия, веса!
Повел меня в пренеуютную, как и он, комнату: нерав-нобокую; точно не жили в ней, точно - редакция; старая мебель: диван, на котором спят не раздевался; кресла нелепо стоят; быт квартир нелегальных!
В этом кубе орехового колорита чесал от угла до угла впалогрудый, какой-то колючий и маленький, морщась и плечи подняв; будто кислый лимон он лизнул; не глядя на меня, прерывал свою нетопырнную линию бега: зажечь папиросу; и - кинуться в угоь: как пленник!
Он стал протестующе, с нервным поджимом, бросать: почему Апокалипсис? И задребезжала брезгливость: фальцптто, каким говорят южноруссй; тон - скучно-сухой, наставительный: надо бы выбросить из головы Апокалипсис: мода; читать не по Розанову; а разумней всего его запереть, чтобы шею себе не свернуть.
Все то - походя, ожесточенно, с оглядами собственных пяток, с прерывистыми остановками.
А комментарии, лучшие-де - Оберлена; 60 конечно, - я их не читал; он мне сссудит; но книгу я должен вернуть; о своем толковании, точно сердясь, он молчал: суеслову, крамольнрку, еретику - не расскажешь; и я старался молчать, потому что, раз случай привел меня в логово это, его надо все же использовать.
И потом - в моей голове заработал уж план: какие краски применить к нему, когда буду описывать его в мной замышляемой "Симфонии"? Сделать ли его редактором апокалиптического журнала "Патмос"61 или заставить его, двуперстно сложив ему пальцы, взойти на костер? Я наблюдал его ужимки, пока он метался, косясь на меня в не-равнобокой и староватой своей мрачной комнате; и теневые ерши его, как рога впереди, бежали по стенам.
То останавливался и с тою же нелюдимою мрачностью оправлял чио-то черное, вроде фуфайки, под серым и мятым жилетиком:
- "Вы чем же занимаетесь?"
- "Естествознанием".
Черные, черствые, полоской зажатые губы в усах, то и деоо покусываемых, закривились какой-то неинтересной сентенцией, но назидательной.
Я опять попробовал вернуться к теме визита; и начал что-то о каббалистических толкованиях "звериного числа", иль "666": б2
- "Ириней считает, что число букв сллова - "Тей-тан"..."63
- "Эти толкования - пустое дело".
Черные, черствые, полоской зажатые губы в усах, то. и дело покусываемых, прокривели опять; меня боднул изборожденным лбом; улепетывающие не глаза, а глазенки досадовали: видимо, он подозревал, не подослан ли я; я подумал:
"Зачем меня сунули в это мрачное логово?"
Надоело ли ему выдерживать тон, или он поверил в мой интерес к Апокалипсису, только вдруг, подойдя, вперся в папироску с растепянностью, составлявшей внезапный контраст с мрачным видом, которым он ударил в передней меня, чуть даже сконфузясь и промягчев всем лицом, не сухим, черным ртом, он сел в нелепое пыльное кресло, стряхнул пепел, выставил проседую, малым торчком боро-денку; и начал надтреснутым голосом:
- "Апокалипсис толковали многое множество раз: отцы, Ньютон, Сведенборг, Бухарев, Розанов... Толкование Оберлена - дельнее; суть в том, что корень толкования - "голоса", обращенные к семи малоазийским церквам, которые - образы церковных эпох: от начала христианства до второго пришествия".
И тут, точно фыркая на себя и отбрыкиваясь от доверия, которое он оказывает мне, юнцу и невежде, он пыстился с поджимом бессвязно доказывать, что каждая эпоха, иль "церковь", - пророчески показанное будущее, часть которого стала прошлым:
- "Нуте, - будто кислый лимон он лизнул, - ппрвая эфесская церковь - эпоха мучеников; ясно, о чем говорит голос агнца: "Много переносил и имеешь терпение"64. Говорит о мучениках".
Так же, для меня произвольно, он мне объяснил, что текст, обращенный к пергамской церкви, - "Ты живешь, где престол сатаны"65 - обращен к средневековью, к эпохе возвышения папства:
- "Ясное дело, что папство - престол сатаны", - будто кислый лимон он лизнул.
Я глядел на его сухое, худое и изможденное тело со впалою грудью, огромною от клоков головой, на поношенный серый пиджак; и мелькало мне, до чего производьно, узко его понимание среди многих прочих; он же, встав и опять залетав пиджаком, уж доехал до феотирской, четвертой эпохи, мне показывая курносый свой носик; точно с напугом доказывал: феотирской, или "нашей", церкви преподано: "Только то, что имеете, держите";66 и, стало быть, в даанном периоде (и он может продлпться столетия) все талантливое и новое, движущее вперед, - "от сатаны", а так как ангелу этой церкви вдобавок сказано, что, кто будет верен, тому дана будет власть пасти ослушников "жезлом железным"67, то, стало быть: остается, смирившись пред самодержавием, пасти, что и делает этот несчастный маньяк, назидая бессильными фельетонами из "Московских ведомостей"; мне открылся ужас его полложения: этот насмерть напуганный кончпиратор-народоволец, напутав в политике, создал себе вящую путаницу произволом истолкованья церквей и вывел из феотирской церкви правую политику: "Дериж и сокрушай!" Держит и сокрушает, но не... от Николая II, а... а от... Феотиры: "феотирик", а не политик.
Поразил и феноменализм в понимании им морали, общественности и партийности; правый - не потому, что "прав" в существе, а потому, что себе доказал, что сидит в феотирской церкви.
И, не выдержав, начал я возражать: ну, а будь в церкви филадельфийской, была бы иная мораль?
_- "Ну, конечно: только говорить о ней рано, бесплодно, пока не исполнятся сроки".
- "А я именно полагаю, что в духе вашего же толкования вы должны и заключить, что мы в шестой церкви, которой голос гласит: "Имя мое новое"68. Стало быть, все новое и дерзающее - для нашего времени; с той же "неубедительной" убедительностью я могу доказать, что в духе шестой эпохи православное духовенство - самозваные иудеи-законники".
_Он, развеяв фалдочки пиджака, точно выскочил из себя; и опять напомнил дядю Володю Бугаева; морщась, плечи подняв, углил, как летающий нетопырь, но, прервавши свой бег, свергнув пепел, лизнув точно кислый лимон и покусывая седоватую сгрызину уса, сквзал с южнорусским акцентом:
- "Мое понимание - выверено..." Посмотрел с сожалением:
- "Я годами сидел, проверяя себя!"
И - продолжал (видно, не стоит даже сердиться):
- "Возьмите-ка у меня комментарии Оберлена: на первых порах они вам все-таки пригодятся".
И вышел, и вынес увесистый том:
- " Вот".
Сел; и больше не объяснял:
- "Вам угрожает соблазн талантами".
Я удивился, что мои возражения его не озлобили, даже наоборот: он спягчился; тут кто-то пришел; заговорили о мало интересующем; и я разглядывал его во все глаза, как разглядывал во вса глаза и Анну Николаевну Шмидт: та - откровенная маньячка; этот - замаскированный правым политиканством "апокалиптик", - маньяк... до хитрости.
Заживо похороненный, съеденный скепсисом и испугом; становились понятными и ерши, и поджимы, и летающие, на вас не глядящие глазки; ведь предупреждали меня, что встретит он оскаленным волкрм, скажет несколько колкостей, утихнет, превратится в волка затравелнного; если пересидеть эти фазы в нем, то улыбнется не без добродушия; тогда и заговорит; и пока я так думал, посетитель его, к удивлению моему, так крепко отозвался о его патроне Грингмуте, что выходило: Гринг-мут - подлец; он же только с отводом глаз оговорил резкость:
- "Все же Владимир Андреевич имеет хорошие стороны". Так и не высказал: "подлец" или "не подлец"; деликатный пункт обшшел он молчанием.
Тут вошла его некрасивая, старообразная дочь и позвала к чаю; выпив стакан, я поспешил удалиться; он меня проводил в переднюю и беззлобно меня уколол:
- "Да, да, да, вы - в соблазне".
Через ряд уже месяцев вдруг получаю записку: Тихомиров просит вернуть данный им мне для прочтения том Оберлена; [Толкование на Апокалипсис, чрезвычайно нудное, протестантского типа, переполненное вялыми аллегориями] пошел, пережив те же стадии метаморфозы: из волка в больную собаку; зашел разговор в связи с текстами; вижу: лежит на столе у него моя книга "Симфония"; дочь прочитала ее; он о книге - ни слова; не автор-де я; демонстрировал явный проход мимо книги.
Я вновь получил приглашение быть у него, чтобы выслушать чей-то церковный доклад; тема - восстановление патриаршества; уже дружа с Мережковским, тогда врагом синодальной церкви, с большим интересом прислушивался я к реакциям на Мережковского: в стане врагов; я пошел.
И - раскаялся.
Там заседал отвратптелльный, бледный толстяк в серой паре, брюхастый, обрюзгнувший, лысый, с бородкою острой банкира, с героикой наглою поз; то - Владимир Андреевич Грингмут; слащавенький, лысенький, брысень-кий, бледнобороденький, голубоглаз
Страница 33 из 116
Следующая страница
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 110]
[ 110 - 116]
