ый, больной человечек, вздыхающий о звуках Вагнера, перетирающий руки, - то был Е. Поселянин (Погожев), писавший гнуснейшие сентиментальности; вот красноносый мужлан, потирающий потные руки, в очках, весь циничный, топорный, - профессор Арсений Введенский; и был бородач белокурый, в очках, очевидно попавший случайно, как я, на доклад и сконфуженный встреченным обществом: М. Новоселов; геморроидальный докладчик, которого нос багровел (как индюшечий), в рясе мышиного цвета, с крестом золотым, оказался епископом Никоном; особенно же заинтересовал великаньим размером, огромною, светлою, протянутою бородой, ярославским отчетливым оканьем, лапами точно медвежьими и пустобоями ног под столом - художник Виктор Васнецов; он поразил и злолой, с которой честил он "поганый журналишко", иль - "Мир искусства":
- "Писаки бесовские... Вот Мережковский что пишет".
- "О, о, Мережковский - талант", - в ухо мне бородой Новоселов.
Доклад был ничтожен: его - не запомнил; он подал лишь поводы Грингмуту, выпятившему живот, с нагло-грузным размахом вскочить и, махая руками, водя толстым корпусом, что-то кричать.
Не согласен он был: с патриаршеством.
Тихомиров, тенея в углу, сжавши рот, вздернув плечи, как умер; я был разобижен: зачем он позввал на "совет нечестивых" крамольника, еретика: меня?
Я не являлся к нему69.
Прошло десять лет.
В 1911 году попал я в Сергиев Посад: приискать помещение; поиски - не увенчались успехом; вдруг вижу билетики: комнаты; комнаты мне подошли и ценой и размерами; я захотел окончательно договориться с хозяином.
Вышел ко мне... Тихомиров!
Едва я узнал его: высох он, напоминая мне мумию - худообразием, сухостью донельзя; ставшая узеньким кли-нушком белая вовсе бородка напомнила лик старовера пред самосожжением в изображении Нестерова; не хватало лишь куколя на головее, потому что сюртук длинный и черный - как мантия; жердеобразная палка, колом, - мне напомнила жезл; точно инок, он шел на меня, сухо переступая и сухо втыкая "жезл" в землю средь грядок капустных (развел огород); вздернул клин бороды, поджав губы, сверкая очками, без нервности, - замер и руку к очкам, защищаясь от солнца, поднес.
Эта черная тень, свою черную тень резко бросившая на капусту в октябрьском сияющем небе, на фоне кровавой листвы поразила меня архаизмом: "Добротолюбием" ["Добротолюбие" - своего рода хрестоматия, составленная из собрания "отеческих" правил "опыта"] веяло; он стал редактором70, превосходительством даже (при ленте, должно быть); он тотчас узнал меня и, несмотря на сотрудничество мое в явно "жидовских" левых газетах, на "левые выходки", - твердо пошел мне навстречу; с видимым дружелюбием комнаты сам показал, спустил цену, на все усоовия согласился; но мысль о хозяине эдаком меня настолько смутила, что я уже твердо решил: улизнуть.
И, указывая на А. А.71, мою спутницу жизи, с нарочным подчеркиванием ему заявил: реакционеру-церковнику сдать помщение мне - невозможно: с А. А. мы не венчаны в церкви; и - не повенчсемся: из убеждения.
Кисло нахмурился, точно лимона отведал; он мягко взял под руку, повел вдоль гряд; высоко поднимая сухую, костлявую руку и гиератически в землю втыкая свой "жезл", заявил, что такое мое отношение к церковному браку весьма огорчает; но - вольному воля;-а жить в своем доме не будет препятствовать; не в его вовсе нравах стесненье свободы жильцов. Я же думал:
"Нет, - ни за какие коврижки".
Он - не отпустил нас без чаю; стол вынесли в сад; появилась та самая дочь, некрасивая, сильно состарившаяся; и, помнится, - мед принесла; разговор - ни о чем: я разглядывал тощее благообразие профиля, четко проострен-ного, благолепие жестов, с которыми он брал стаквн, ломал хлеб, совершая чин службы, а не чаепития: не то действительный стасткий от схимы, не то схимник - от самодержавия; вспомнились тексты: "Держитесь того, что имеете"; "Я сокрушу вас железным жезлом".
А "Московские ведомости" того времени - тусклая и не крикливая скука; его карандаш зачеркнул следы еслп не блеска, то хоть черноты откровенной, которою ваксил ее откровенный подлец, зубр и хам В. А. Грингмут; Дубровин, Восторгов для Льва Тихомирова - уже "таланты": от подлости; звал не к погрому он, - в погреб свой звал: принять схиму, держать, что имеем.
И больше я его не видел.
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ
К этому времени подымается на моем горизонте фигура Валерия Брюсова; 72 многие литературные судьбы с ним связаны.
С 1894 года до 1910 на него изливались потоки хулы, после ставшие сдавленным гулом хулы молодых неудачников: нашего стнаа; в 900 - 901 годах он ходил по Москве с записной своей книжечкой и с карандашиком, организуя молодых поэтов в литературную партию, сухо налаживая аппараты журналов, уча и жуия, подстрекая, балуя и весь осыпаясь, как дерево листьями, ворохом странных цитат из поэтов, непризнанных, - Франции, Бельгии, Англии, Чехии, Греции, Латвии, Польши, Гпрмании, - сковывая свой таран стенобитный с воловьиим упорством73.
Увенчанный лаврами "мэтр"; и - слуга: с подтираль-ною тряпкой в руек; даже чистильщик авгиевых литературных конюшен, заваленных отбросаси, скопляемыми лет тридцать пять Скабичевским, Ивановым, Иван Иванычем, Стороженкой и Веселовским; Брюсов ухал на ужасы пошлятины ужасом дикости, изгоняя бред бредами; желтая кофта В. В. Маяковского, "татуировка" "бубновых валетов" [Группа художников, в свое время новаторов], кривляние Мариенгофа в эпоху, когда "фиги" стали предметом продажи почти в каждом колониальном магазине, - только повтор былой удали Брюсова при выполнении затеянной им партизанской войны, уничтожавшей армию трутней: отрядиком маленьким; до Маяковского соединил Маяковского, Хлебникова, Бурлюка с деловыми расчетами и с эрудицией опытного архивариуса, щедро сеющего крупной солью цитат, заставляя принять бронированный "бред", подносимый с практичностью лавочника.
Он умел объегоривать; и он - любил объегоривать дураков.
Скромно, в застегнутой наглухо черной одежде являлся к Герье молодой человек, удивляющий сметкой и знанием.
- "С кем чсеть имею я?.."
- "Брюсов".
- "Гм..."
Разговор продолжался до мига, когда изрекалось:
- "А вот Михайловский сказал".
Молодой человек, вдруг потупясь и дико сверкнувши из черных ресниц, точно цапнутый лапой невидимой, напоминая пантеру, готовую прыгнуть, кивком головы и сложением рук на груди, замирал; красный рот разрывался пещерным отверстием:
- "Он - идиот!"
Можно было подумать: в почтенное место являлся сюртук в... черной маске: историка, пушкиноведа или латиниста, чтоб, поговорив о Тибулле, Проперции, маску сорвать: стать оскаленным "чудищем", зубы вонзающим - в горло.
Придет и чарует ("Ах, - умница"); просят стихи почитать; поднимается, складывая на груди свои руки, с глазами египетской кошки 7, с улыбкою почти нежной, дергаясь бледным лицом, чтобы выорнуть нежно и грустно, как тешится лаской с козою он и как валяется труп прокаженного 75.
Точно из диких гробов бесноватый врывался в гостиную Петра Бартенева, живой традиции, спорившего с князем Вяземским.
Гнать?
Хозяин, почтенный старик, Петр Бартенев, - не гнал76.
Уж и мстили, вонзаясь в поэзию Брюсова пилами, сверлами и бормашинами: в ряде годин.
Очень многое в нем - желчь и яд от надсады.
Он, точно наказанный Атлас77, стоял с полушарием своей вселенной в безводной пустыне девяностых годов.
Было что-то больное в травлении собственных ран, принуждавшее не алкоголика, не гашишиста, а домохозяина, несшего долг обходить квартирантов своих, чтоб составить понятие о состоянии водопроводного крана и ватерклозета [Со слов поэта Муни, обитавшего в доме Брюсовых 78], и после к Бартеневу, в "Русский архив", где служил он, с портфелем тащиться с Цветного бульвара к Воздвиженке, рыться в пылях с добросовестностью, удивлявшей Бартенева; что заставляло вполне целомудренного в разговорах житейских служаку выкрииквсть профессорам с целомудренным видом: он, Брюсов, Валерий, - не кто-нибудь, универсант, семьянин, - некрофил и садист?
Лишь каприз: самотерза 79.
Я многим верил... Я проклял многое.
И мстил неверным в свой час кинжалом80.
В стихах, посвященных мне, он угрожает мне: если и я приму "сребреники", - то кинжал ожидает меня; и, когда показалось ему, что на "светлых" путях своих, чуждых ему, но мне свойственных, я оборвался, - он в строгой серьезности казнь измышлял мне, в чем сам он сознался:
Я слепцу вручу стрелу:
Вскрикнешь ты от жгучей боли,
Вдруг повергнутый во мглу
[Стихотворение "Бальдеру Локи", одно время мне посвященное 81] 82.
И мне все объяснило письмо, отвечающее на мой лозунг: "Не только литература". Оно - корень Брюсова; я привожу его как неизменный эпиграф к трагедии, бывшей меж нами83.
Село Антоновка, 1904.
"Дорогой Борис Николаевич! (И это слово - дорогой - примите не в "эпистолярном" значении, а в настоящем, первичном: как знак, что Вы, что всякое приближение к Вам мне желанно, дорого. И как жаль, что мы утратили возможность всегда, во всех случаях, все сллова принимать в их настоящем смысле!) Доиогой Борис Николаевич! Я рад,_что Вы написали свое письмо мне; даже больше чем рад, немного счастлив. Когда я читал его, я вдруг, как в молнии, увидал - Вас, того Вас... которого я опять иногда вижу в Ваших глазах, но далеко не всегда в общежитии, в Ваших разговорах, статьях, даж естихах. Конечно, Вы были неправы, обращаясь в своем письме ко мне с вопросами. Почему не я к Вам? - и, просьба, на эти вопросы скорее Вам отвечать мне. И только моя горькая привычка молчать, пришедшая ко мне после десяти лет жизни, не дала мне бросить все те безнадежные "зачем" Вам. Думаю, "мы" все равно чувствуем их. И Ваше письмо - были все те же, наши общие, одинокие мысли, которые, когда они вновь приходят, даже нет необходимости вновь продумывать, так как все их пути уже истоптаны раздумьем.
И
Страница 34 из 116
Следующая страница
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 110]
[ 110 - 116]
