АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 38

еня от "Весов". Так он уступил многим [Вспоминая свои упражнения в рецензиях на социологическую литературу, разумеется, я отмечаю не свою "компетентность" в социологиии, а тот факт, что Брюсовым в редакции "Весов" много допускалось такого, что не входило в официальную программу журнала].

Мне открывалася остервенеаля трудоспособность Валерия Брюсова, весьма восхищавшая; как ни был близок мне Блок, - я "рабочего" от символизма не видел в нем; Блок сибаритствовал; Брюсов - трудился до пота, сносяся с редакциями Польши, Бельгии, Франции, Греции, варясь в полемике с русской прессой, со всей; обегал типографии и принимал в "Скорпионе", чтоб... Блок мог печататься.

Был поэтичен рабочий в нем; трудолюбив был поэт.

Я, бывало, звонюсь в "Скорпион", вылетает и быстрый и прыткий, немного усталый, как встрепанный, Брюсов; черной, капризной морщиною слушает; губы напучены; вдруг, оборвав меня, с детской улыбкою зубы покажет:

- "Рецензия, - как?.. А!.. Чудесно"118.

И локтем склоняется на телефонный прибор; затреско-чет и ждет; ты молчишь, оборвав объяснение; в наполненном этом молчании кажешься глупым; убийственна трезвость поэта "безумий"; и - главное: ты говорил "про свое"; он тебя оборвал, хлопоча о "чужой", не своей корректуре; и утром и днем - ее правит, с ней бегает; где ж "свое"? Оно - бормотание стпок в мельк снежинок меж двух типографий иль на мгновенье прислгн к фонарю; шуба - истерзана; пук корректурный торчит из нее.

Таким у типографии Воронова119 его видел не раз; он обалдевал, выборматывая между двух типографий свой стих, - в миг единственный, отданный творчеству, в дне, полном "дела", чтоб... я, Блок, Бальмонт, Сологуб в "Скорпионе" могли бы печататься.

Делалось стыдно за ропот свой перед "педантом", сухим и придирчивым, каким иногда он казался.

"Трр-рр-рр" - телефонный звонок; и - прыжок к телефону:

- "Да!.. Книгоиздательство... Да, да... Чудесно!" Прижавши к скуластому, бледному очень лицу телефонную трубку, он слушает, губы напучивши; трубку бросит: и -

- "К вашим услугам!"

"К услугам" - не нравилось; а - что ж иное? Отчеты, петиты, чужие стать,и корректуры, чужие; их сам развезет, потолкует: со "шпонами" или без "шпон"120.

- "Что вы думаете о ...?"

- "Точней выражайтесь: даю пять минут", - говорит пересупленным лбом, отвернувшись, - уродливый, дико угластый татарин-кулак; вдруг пантерою черной красиво взыграет.

Во всем, неизменно - поэт!

Вместе с тем: никогда не вникал в становление мысли моей: результат ее, точно отчет, подытоживал, грубо порой тыкнув пальцем:

- "Не сходится здесь!"

Но порою лицо утомленное грустно ласкало:

- "Сам знаю... Да - некогда... Вы не сердитесь... Тут в редакции - рой посетителей... Я ж - один".

Иногда, перепутавши несколько мысленных ходов, откидывался и хватался за лоб, растирая его:

- "Пару слов: о делах", - из кармана тащил корректуру.

Порой из редапции вместе бежали: не шел он, а несся и тростью вертел:

- "Вы куда?.. На Арбат... И я - с вами: к Бальмонту".

И молодо так озирался; ноздрями широкими воздух вбирал, бросаясь под локоть рукой, точно с места срывал; припадая к плечу, он плечо переталкивал:

- "Какого мнения, - пляшет, бывало, бородка, - вы о математити? - "ти" вместо "ки", - я люблю математику!"

Нежно, воркующе произносил он:

- "Измерить, исчисллить!" И падал, как на голову:

- "А вы как полагаете,- - Христос пришел для планеты или для вселенной?"

В ответ на теорию - практикой, понятой узко: под ноги; ширяний идей - не любил, а любил - поправки на факты; поправкой указывал; и, насладясь неотчетом (смутил-таки!), делался грустным: что толку? Томился своей отделенностью.

В. Я. импонировал: невероятной своей деловитостью, лесом цитат, поправляющих мнение; чрезмерная точность его удручала; казалося, что аппаратом и мысль зарезал он в себе; и - давал волю софистике; слабость из силы сознав и сознав силу слабости, не посягал на теорию он символизма, нам с Эллисом предоставляя ее платформировать.

Помню: "Кружок"; К. Бальмонт произносит какие-то пышные дерзости: его едят поедом; попросил слова Брюсов; возвысился черный его силуэт; ухватяся рукою за стуло, другой с карандашиком, воздух накалывая, заодно проколол оппонента Бальмонта:

- "Вы вот говорите, - с галантностью дьявола, дрез-жа фальцетто, - что, - изгиб, накол, - Шарль Бодлер... - дерг бровей. - Между тем, - ротт кривился в ладонь подлетевшую, будто с ладони цитаты он считывал, - мы у Болера читаем..."

И зала дрожала от злости: нельщя опровергнуть его!

Психиатр Рыбаков в реферате прочитанном определил его как симулянта безумий, психически здорового, трудоспособного; было ж обратное: аргументации от Милля, Спенсера - мимикрия; вспомните Спенсера: на протяжении демятков страниц, плоско-серых, убористых, мысль - меньше мухи; доказывается грудой фактиков: тут - быт зулусов, перо попугая, вулкан Титикака, бизон, двуутроб-кин детеныш и муха цеце; Маяковский бил с кафедры ором и желтою кофтою в лоб; Брюсов бил и с фланга ("мгновение... принадлежит... мне..."), и с тыла: пародиями на Г. Спенсера, документальною пародией на почтенную скуку; из сочетания тактик он производил... просто падежи в стане наших врагов; "стан" через несколько лет превратился в постыдное переселенье: из лагеря Пыпина в ставку Валерия Брюсова; но и "кадеты", которых "ловкач" объегоривал, "переегорили" временно Брюсова, заставив его поехать на фронт корреспондентом военным121.

Он этим в себе самом вырастил правый уклон; незаметно "пародия" стала высказываньем, убежденьем почти; он как бы ставил цель: "Ну-ка, дерну по Пыпину: думаете, не сумею? А - вот вам".

Но в первых годах настоящего века такое умение действовать с тыла - расчистило путь: ему, нам.

Педагог!

Скоро я на себе испытал его тактику; взявши стихи в альманах 122, склонив сборник стихов подготовить к пе-чати , дав лестную характеристику их, вскружив голову, он пригласил меня на дом и вынес стихи, уже принятые; не забуду я того дня: от стихов - ничего не осталось.

Схватив мою рукопись цепкими пальцами, выгнувши спину над ней (нога на ногу), оцепенев, точно строчки глазами он пил, губы пуча, лоб морща, клоком перетрясы-вая, стервенился от выпитого, дрянь вкусив:

- "Ха... "Лазурный" и "бурный" - банально, использовано; "лавр лепечет" - какой, спрошу я, не лепечет?"

Откинулся, шваркнувши рукопись, сблизивши локти, расставивши кисти, рисуя углы:

- "Дайте лепет без "лепет", заезженной пошлости; "лепет" - у Фета, Тургенева, Пушкина. Первый сказавший "деревья лепечут" был гений; эпитет - живет, выдыхается, вновь воскресает; у вас же тут - жалкий повтор; он - отказ от работы над словом: стыдитесь!"

Кидался на рукопись: тыкать и комкать, кричать на нее:

- "Нет - "лепечущих лавров... кентавров"... В стихотворении у Алексея Толстого опять-таки: "лавры-кентавры"; но сказано - как? "Буро-пегие"!..124 Великолепно: кентавр буро-пегий, как лошадь... он пахнет: навозом и потом".

Сжимы плесей, скос бородки над переплетенными крепко руками, - с ужасной скукою:

- "Да и кентавр этот ваш - аллегория, взятая у Франца Штука, дрянногт художника... Слабое стихотворение о слабом художнике!" - проворкотал он обиженно.

Я был добит.

Так, пройдясь по стихам, уже принятым им в альманах, он их мне разорвал... в альманахе.

- "Зачем же вы приняли?"

Фырк, дерг, вскид руки; вновь зажим на коленях их с недоумением, значащим: "Сам я не знаю"; и вдруг - алогически, детски-пленительно:

- "Все-таки... стихи хорошие... Ни у кого ведь не встретишь про гнома, что щеки худые надул; и потом: странный ритм".

Я понял: пропасть меж собственным ритмом и техникой; осозналися: проблемы сцепления слов, звуков, рифм126.

Ело длинные руки выхватывали с полок классиков, чтоб стало ясно, как "надо": на Тютчеве, на Боратынском; сперва показал, как "не надо": на Белом.

Бескорыстный советчик и практик, В. Я. расточал свои опыты, время юнцам с победительной щедростью.

Как он прекрасно читал своих классиков с глазу на глаз, как бы весь перечерчиваясь и бледнея, теряя рельеф, становясь черно-белым рисунком на плоскости белой стены; очень выпуклый, очень трехмерный, рельефный в другие минуты, он в мигн апряженнейшего пропускания строк через себя перед выкриком их точно третье терял измерение, делаясь плоскосиью, переливаясь в передаваемый стих; звук, скульптурясо, отяжелевая рельефами, ставился великолепно изваянной бронзой, которую можно и зреть и ощупывать.

Помнились жесты руки, подающей открытую книгу на стол.

Мощь внушенья красот - в долгой паузе перед подачею слова; в ней слышались действие лепки рельефов, усилия слуха и произношения внутреннего; так он, вылепив строчку, влеплял ее: голосм.

Себя читал, декламируя горько, надтреснуто, хрипло, гортанно, как клекот орла, превращающийся в клокотание до... воркования, не выговаиивая буквы "ка" (математи-ти), гипертрофируя паузы:

"Улица была как буря"127 выкидывал:

- "Улица..." Долгая пауза.

- "Была..." - пауза поменьше; и - скороговоркой: - "как буря".

Глаголы - подчеркивал голлосом, не существительные. Иногда объяснял себя; мне объяснил свою строчку:

- "Берег вечного веселья..."128 - "Бе" - "ве" и "ве": "бе" переходит в "ве-ве"... Почему? "Бе" - звук твердый, звук берега, суши; "ве-ве" - звук текучий, воздушный и влажный; от "бе" в "ве" мы слухом оттклкиваемся, как челнок от камней... Вместе с тем: "ве" - смягченное "бе", так чтр слышится аллитерация".

И, показав свою кухню, он переводилр азговор на Граммона иль Бек де Фукьера, трактующих проблему звука, у нас неизвестных тогда; мне подкинул Кассаня, трактующего стих Бодлера; 129 подчеркивал: Пушкин весьма отдавался ремесленным этим вопросам; любил Ренэ Гиля [Ренэ Гиль - известный в свое время в кружках французских символистов критик и поэт, ведший с
Страница 38 из 116 Следующая страница