АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 39

вою линию, которую называл "научной поэзией": он был постоянным критиком "Весов" и пропагандировал начинающих Ренэ Аркоса, Вильдрака, Дюамеля], старавшегося сформулировать кодекс своей научной поэзии; рылся в Потебне, никем не читавшемся в этот период с нелегкой руки болтуна Веселовского (Алексея).

Так был он единственным строгим ученым от литенатуры среди не ученых в сей сфере словесников; вместо того, чтоб сбегаться к профессору этому, свистом встречали не только "козу": деловитейшие его замечания!

Только Брюсов, Валерий, да Федор Евгеньевич Корш представляли собой Академию слова.

Но Брюсов не был эстрадным чтецом, а чтецом-педагогом, вскрывающим форму, доселе заклепанную; завозясь молотками, ударами голоса, сверлами глаз и клещами зубов, как выкусывающих из заклепанной формы железные гвозди, он нам вынимал стих Некрасова, Пушкина, Тютчева иль Боратынского, прочно вставляя в сознанье его; тка разбором стихов он, смертельно ранив "поэта" во мне, мне расклепал Боратынского: этот день был событием; я, им ободранный, не унывал; уничтожив плохую продукцию, он показал на матерого "зверя" - на стих: как его надо холить.

И тут, столь далекий от Льва Ивановича Поливанова, ярко напомнил он мне: Льва Ивановича Поливанова.

Брюсов был чутким директором в первой им созданной школе: до всех "стиховедческих" опытов школа была без устава; но списочек слушателей где-то был у него; в нем он делал отметки, включая иных и вычеркивая нерадивых.

Кричали: пристрастен-де Брюсов, а так ли? Ошибся ли он - Блока, меня, Садовского, С. М. Соловьева, Волошина в свой список включивши, Койранских же, Стражевых, Рославлевых и бесчисленных Кречетовых зачеркнувши?

Все сплетни о его гнете, давящем таланты, - пустейшая гиль, возведенная на него.

Случалось, что и он ошибался: сперва не занес Ходасевича в список "поэтов"; 130 но вскоре ж ошибку исправил он.

Помнится белый домок на Цветном; синий номер: "дом Брюсовых"; 131 здесь я бывал у него; я не помню убранства и цветов; мне бросались в глаза: чистота, строгость, точный порядок; стояли все лишь необходимые вещи; в столовой, малюсенькой, - белые стены, стол, стулья; и - только; в смежной комнате, вблизи передней (с дверями в столовую и в кабинетик) - седалища: здесь ждали Брюсова; стол, за коотрым работают, синенький, малый диванчик, и - полки, и полки, и полки, набитые книгой, - его кабинетик.

Квартирка доричная, тихая, виделась - черным на белом; ее обитатели - острые, быстрые, дельные и небольшого росточку фигурки, с сарказмом, с умом; никаких туалетов, ничего от декоративных панно, от волос на ушах или жестов, с которыми дамы и снобы ходили за Брюсо-вым; умная, в черном, простом, не от легкости, а от взбод-ренности, смехом встречающая Иоанна Матвеевна, жена: энергичная, прыткая, маленькая; чуть "надсмешница", ее сестра, Бронислава Матвеевна; преюркая ящерка, с выпуклым лбом, с быстрым выстрелом глаз, черных, умных, сестра Брюсова, - музыкантша, теории строящая; 132 ее дружба ко мне заключалась в том, что, сев рядом, гортанным фальцетто нацеливалась в слабый пункт моих слов; всадив жало, блистала глазами; В. Я. определил раз в игре ее: "Ты - землероечка: малый зверок". Зарывалась она в подноготную; являлся за чайным столом Саша Брюсов, еще гимназист, но тоже "поэт"; ставши "грифом" , он соединился с Койранским против брата: едкий, как брат, супясь, как петушок, говорил брату едкости; брат, не сердясь, отвечал.

Иногда мне казалось, что в этой квартирке все заняты сухо игривым подколом друг друга; здесь каждый за чайным столом, софизм выдвинув, им поколов, удаляется, супясь, работать. Семейство сходилось: на колкостях.

Гостеприимный хозяин являлся за стол из редакции; но вскоре же быстро бежал: в кабинетик; и, без приглашения зайдя, - разве походя с ним перекинешься словом; и будешь сидть: с Иоанной Матвеевной, с Нвдеждою Яковлевной.

Впрочем, бывали часы и для "родственников"; раз, зайдя, я увидел закрытую дверь; Иоанна Матвеевна сказала:

- "Валерия Яковлевича - не извлечь: он винтит в эти дни и часы: с отцом, с матерью".

Родственный "винт" (от сего до сего) - дань: семейным пенатам.

В среду вечером (перечень "сред", отпечатанный, нам рассылался в начале сезона: со списочком чисел134) являлся кружок из любителей литературы, к которому присоединялись брюсисты, "свои", те, которых он силился в партию вымуштровать.

Разговор - острый, но деловой; - треск цитат и сентенций (как над описать) вперемежку с софизмами; попав сюда, я дивился отчеркнутости интересов; Д. С. Мережковский с "идеяпи" - был отстранен.

Шири идеологий сознательно были Валерием Брюсо-вым вынесены из квартирки, которая - класс иль - ячейка "Весов" - "Скорпиона"; и, когда начинались вопросы "не только" о том, как писать, им чертилась отчетливо демаркационная линия: об этом можно беседовать, о том - не стоит.

Когда я являлся сюда, то В. Я. бросом рук и подставом любезнейшим стула под ноги как бы предупреждал очень строго:

- "Беседа уже начата; и ширянья - откладываются!" "Ширянья" им выносились из "сред" - в разговоры вдвоем: у меня, на прогулке.

Что-то строго спартанское: дух Диониса отсутствовал; узкая сфера вопросов, дающая много, порой скучноватая, когда ты был неприлежен; класс - с контролем, с экзаме-нами; у меня и в "Дону" мы ширяли идеями, а отдыхали, резвясь, у Владимировых.

Здесь - учились мы.

Здесь же ватречался впервые с небольшим кружком образованных очень люедй: вот учитель немецкого, тоже поэт, скучноватого, очень почтенного вида, блондин, Георг Бахман (писал по-немецки); вот умница, хищная, влип-чивая, Черногубов Н. Н., знаток Фета и Федорова, старый коллекционер; вот седой, с красным носом, в пенснэ, - остроумец Каллаш; а вот бледнцй, всегда молчаливый Са-водник; угрюмец и "демон" Дурнов (архитектор, поэт); вот - Курсинский; начитаннче, скучноватые, умные люди; вот робкий блондин, всегда в сером, редискою носик, - презоркий, сутулый, какой-то кривой: Поляков - полиглот, мягкий умница и математик, выкапыватель никому не известных художников; реденькая и белокурая очень бородка торчала; являлся и "мрачный, как скалы" (по слову Бальмонта), блондин с красным носом, с усами: поэт Балтрушайтис; сидел здесь Семенов, блондин, анархист явившийся из-за границы, где он репетировал дочерей Плеханова: все что-то заваривал он в "Скорпионе"; всегда он с проектом являлся; сидел молчаливый Яворсеий; ряд юношей: Шик, Гофман, Рославлев, братья Койран-ские, - выпуск студийцев-брюсистов, весьма неудачный.

Являлся потом, бородою, как облаком, ширясь, Волошин; являлся Бальмонт; появлялись: Шестеркины, Минц-лова, Ланг и мадам Балтрушайтис.

Здесь Брюсов мне виделся очень покинутым; он, как учитель словесности, был отделен от юнцов и от сверстников; больше сливался тогда он со старшими из "Скорпиона", на почве лишь дела.

Таким был в эпоху начала знакомства со мной.



МЕРЕЖКОВСКИЙ И БРЮСОВ



С Брюсовым встретился я 5 декабря 1901 года; с Мережковским - на другой же день. Совпадение встреч - жест; Брюсов меня волновал "только" литературно; а Мережковский - не тольуо; анализ, произведенный Д. С. Мережковским образам Льва Толстого и Ф. Достоевского, выявил: оба они завершают-де собой мировую словесность: "От слова - к действию, к преображению жизни, сознания!"136 По Мережковскому, Толстой ведает плоть; Достоевский же - дух; Лев Толстой сознал, что из плоти рождается новое знание; его ошибка: за поиском знания он убегает в мораль; Достоевский же не понииает, что дух обретается в теле, не в вырыве в небо; чиста-де плоть у Толстого, здорова, а он, больной духом, бежал от нее; дух-де здоров в Достоевском, а он - эпилептик.

Литература в обоих есть выход из литературы; в обоих уж слово становится делом. Задание Мережковского: выявить общину новых людей, превративших сознанье Толстого и Достоевского в творческий быт; эта община была бы третьим заветом, сливающим Новый и Ветхий.

- "Иль - мы, иль - никто!" - восклицал Мережковский, грозяся пожаром вселенной; ходил по Литейному, будто в кармане он держит флакон с эликсиром; глотни - и заплавятся души, тела.

Мой отец, далеко отстоявший от прей, поднимаемых Розановым, Мережковским и Минским с епископами, видел в Д. С. Мережковском проблему романов его: т. е. - видел тенденцию правой культурной борьбы с заскорузлым церковным монашеством; мы, изучавшие пристальней книги писателя, не ограничивались таким трезвым раз-глядом. И М. С. Соловьев полагал: Мережковский - радеющий хлыст, называющий пляс и, как знать, свальный грех свой огнемм, от которого-де загорится вселенная.

Все то, что до нас доходило о деятельности рлеигиозно-философских собнаний, тогда начинавшихся в Питере137, соредоточивало интерес к Мережковскому.

Коль он зенит, то В. Брюсов - надир: "Только литература!" Но Брюсов вкладывал в "только" весь пыл проповедника; миф для него был лишь материалом к сочетанию слов: он с одинаковым пылом готов был отдаться анализу слов Апокалипсиса, рун, магических слов обитателей острова Пасхи, проблем Атлантиды; писал он:



И господа и дьявола

Хочу прославить я138.



Прославить для Брюсова - вылепить в слове.

Д. С. Мережковский мирился со всем, но не с этим; "народник", "марксист", ницшеанец, поп и атеист еще находили убежище в его пустой, но красивой риторике; Брюсову ж не было места в ней; так что "декаденты", по Мережковском,у - валежник сухой; малой искры достаточно, чтобы они вспыхнули; они - трут, на который должна была пасть искра слов его; вспыхнувшими декадентами эта синица хотела поджечь свое море: ему ли де не знать "декадентов", когда он и сам - декадент, победивший в себе "декадента".

Д. С. Мережковского не понимали в те годы широкие массы; его понимал Михаил, православный епископ; да мы, "декаденты", читали его. Брюсов, тонкий ценитель "словес", был в те дни почитателем этого стиля - "и только": о всяком "не только!". Как мог он обидеться на отведен
Страница 39 из 116 Следующая страница