АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 41

рбург - хмурый сон.

Мережковский впервые ж предстал как итог всех будущих наших встреч и хмурым и мелочным.

Сколько усилий позднее я тратил понять сердца этих "не только" писателей! Буду ж подробно описывать, как и я уверовал в их головные сердца, как пускался слагать слово "вечность" из льдинок , отплясывая в петербургской пурге с Философовым Дмитрием и с Карташевым Антоном. Что общего? Семинарист, правовед148 и естественник, сын профессора!

Нет, я не помню решительно, о чем говорилось в тот вечер; бородка М. С. Соловьева высовывалась из тени и точно тщетно тщилась прожать разговор:

- "Не хотите ли чаю?"...

- "Нет", - нараспев, пятя талию, Гиппиус; ее крест на груди стрекотал; вот в нос В. Брюсову вылетел из губы ее синий дымок; она игнорировала тяжелое напряжение, потряхивая прической ярко-лисьего цвета.

А Брюсов ей славил и бога и дьявола!

С легкостью, уподобляясь прашинке, "знаменитый" писатель, слетевши с кресла, пройдясь по ковру, стал на ковре, заложивши ручонку за спину, и вдруг с грацией выгнулся: в сторону Гиппиус:

- "Зина, - картавым, раскатистым рыком, точно с эстрады в партере, - о, как я ненавижу!"

И из папиросного дыма легиво, врастяг раздалось:

- "Ну, уж я не поверю: кого можешь ты ненавидеть?"

- "О, - хлопнувши веком, точно над бездной партерных голов, - ненавижу его, Михаила!"

Какого?

Викария [Позднее Михаил, став епископом, дружил с Мережковским, порвал с православием и перешел в старообрядчество], оппонента религиозно-философских собраний.

Нет, почему "Михаил" этот выскочил здесь!

- "Я его ненавижу", - повторил Мережковский и выпучил темные, коричневатые губы; но блеск обведенных, зеленых, холодных, огромных пустых его глаз - не пугал: ведь Афанвсий Иванович дразнился, откушавши рыжиков, перед Пульхерией Ивановной: саблю нацепит и в гусары пойдет 149.

О, синица не раз поджигала моря150, закрывала даже Мариинский театр 9 января;151 и пугался: де полиция явится! Так же она одно время старалась в Париже привлечь к себе внимание Жореса [Мне по странной случайности судьбы пришлось знакомить Мережковских с Жоресом. Это бйло в Париже: в 1907 году], пугаясь Жореса, привлекала к изданию сборника, после которого въезд ей в Россию отрезан;152 въехала она благополучно в Россию и забрасывала правительство из окон квартиры на Сергиевской153 градом бомб, но - словесных.

- "Нет, вы - не общественник! А революция - есть ипостась".

- "Как, четвертая?"

От подлинной революции улепетнула: в Париж.

В тот же вечер, не зная синичьих свойств этих, и я содрогался рыканию: за... "Михаила" несчастного.

После дружили они...

Кто-то, помнится, тщился высказать что-то: про чьи-то стихи (чтобы - "ярость" погасла); став пасмурным "бяшкой", Мережковский похаживал по ковру, в карих штанишках, руки закинув за спину, как палка, прямой: двумя темными всосами почти до скул зарастающих щек, пометался вдоль коврика из синей тени - на ламповфй золотистый луч; и из луча - в тень, бросал блеск серых, огромных, но пустых своих глаз; вдруг он осклабился:

- "Розанов просто в восторге от песни".

И - маленькой ножкой такт отбивая, прочел неожиданно он:

Фопаирки-сударики горят себе, горят;

Что видели, что слышали - о том не говорят154.

И на нас помктался глазами: "Что?.. Страшно?.." И сел; и сидел, нам покажывал коричневые губы: пугался фонариков!

Думалось: что это продувает его? И припомнились вновь сквозняки Петербурга, дым, изморозь, самые эти "фонарики": из-за Невы; в рое чиновников тоже чиновник - от церковочки собственной. Победоносцев синода, в котором сидели: Философов, Антон Карташев, Тата, На-та155 и Зина, - таким был в действительности Мережковский.

- "Аскетом - веригами угомонить свои плоти пудовые, - свесилась слабая кисть, зажимавшая дамскими пальчиками темно-карее тело сигары с дымком сладковатым, как запах корицы, - плоть наша, - схватился за ручку от кресла, чтобы не взлететь в ветре голоса, - точно пушинки".

И стал арлекином, беззвучно хохочущим: видно, опять накатило.

- "Да тише ты, Дмитрий!"

Он тут же ослаб, ставши маленькой бяшкой.

Я же думал: "Какой неприятный!"

Мне все это - с места в карьер; и я обалдел от бессмысленных фраз (потому что даже не знал я начала беседы), от блеска лорнеточного Зинаиды Гиппиус, от расрера хозяев, который во мне отозвался двояким растером: описываю так, как виделось, воспринималось; а виделось, воспринималось - абракадаброю.

Но тут Гиппиус, прерывая тяжкое сиденье, встала, моргая ресницами, желтыми, брысыми, личика точно кривого; за ней встал Мережковский, - удаленький и неприятный такой; очевидно, его "дьяволица" ["Белая дьяволица" - выражение из романа Мережковского 156] водила на розовой ленточке при исполнении миссии очаровать сатану, чтобы в нужный миг он, спущенный с розоовой ленточки, начал откалывать скоки и брыки в набитом "чертями" театре вселенной.

- "Пора и честь знать!"

Чета в сопровождении хозяйки - прошла в переднюю; черный дьявол, Валерий, - за ними.

М. С. Соловьев, нос повеся, в дымках нас оглядывал: с юмором вышмыгнула из передней О. М.; подняла на меня напряженные очи:

- "Что?" Губы дрожали.

- "Сомнения нет никакого", - сказал Соловьев, стряхнув пепел в массивную пепельницу; и пошел открыть форточку: вуветрить запах сигары.



ПРОФЕССОРА, ДЕКАДЕНТЫ



А на другой день Д. С. Мрежковский читал в Психологическом обществе, в зале правления университета, которая окнами полуовальной стены закругляется на Моховую; в этой комнате я отсидел год назад реферат "Математика и научно-философское мирояоззрение";157 странно мне было увидеть в почтенном сем месте прически а-ля Боттичелли средь роя седин и мастито лоснящихся лысин; вот - старый Лопатин, Лев, князь Сергей Трубецкой; а вот - быстрый Рачинский, угрюмый Бугаев; вот - канцлер традиций, весь седенький: доктор Петровский; вот - окаменелость: профессор Огнев; как, как, - Иловайский? Матрона багровая загородила его: не уверен; и тут же - как странно их видеть: Сергей Поляков, Балтрушайтис и Брюсов; и юноши дерзкого вида средь тихих магистри-ков, просто студентов, при профессорах.

В. Я. Брюсов, взяв под руку, меня ведет к сестре своей, Надежде Яковлевне; она пырскает молодо глазом; маленькая, большелобая, сухо-живая; она - точно ящерка; рядом с нею я сел; она - шепчет мне:

- "Скажите, а кто этот свирепого вида профессор?"

- "Отец!"

- "Ах!" - сконфуженно вспыхивает168.

Мой отец - оппонент неизменный - сутул засел за свирепые торчи усов; и горбатою грудью сорочки отчаянно щелкает в споре, потявкивает, как большой цепной псище.

В дверях, - точно палочка: черная талия Зинаиды Гиппиас; сыплется в лысины острый лорнеточный блеск; обалдел входящий Мережковский, проваливаясь у нее за плечами и выглядывая из-за плечей и хлопая пусто-сквозными глазами; он ей - по плечо; князь Сергей Трубецкой приближается к ним; рядом с "крошкой"-писаиелем кажется как на ходулях: худой, сухой, длинный; с верблюжьей, протянутой шеей, ведет Мережковского; вот уже у стола они; вот Мережковский стоит под микиткой его, подпира ручонку в бочок; Трубецкой, опустив волосатые длинные руки, с надменством согнулся под ухо; и что-то твердит, объясняя: он здесь председательствует; вот уж все сели; профессора губами жуют, протягиваясь за бумагой, за карандашами; Лопатин пропятился из-за плеча под зеленым сукном, точно леший из чащи, мотаясь заранее злыми глазенками и выдаваясь губой, - красной, нижней: почти на вершок из усов; и над головой, точно скифское идолище, каменеет безруко профеасор Огнев; что за достойная мумия, великолепная и седо-серая, выщербленная в спинке кресла? Владипир Иваныч Герье.

Но - звонок; Мережковский, посаженный в центр, ниже всех, как мертвец, потемневший от всосов почти до скул зарастающих щек, с перепугу картаво завякал коленчатого загогулиной фразы, состасленной из друг друга пронизывающих придаточных лишь предложений, весьма нарумяненных и набеленных: кричащей метафорой; и даже я за него потрясен: можно ль, идя сюда, приготовить такую штуковину? Рукопись, верно, - для "Мира искусства"; расписанная киноварями риторических великолепий, пленила бы она "дидаскалоса" 159 времен Юлиана отсутствием понятий; и - букетом метафор; одни импрессиии: второе пришествие-де уже близко (у старцев подпрыгнули плечи, подпрыгнули даже очки на носах); наша интеллигенция-де своего "да" не имеет еще (старцы прянули стадом седастых козлов); "плоть"-де Толстого - свята ("хе-хе-хе" - и шепот анекдотов про Софью Андреевну седыми усами под уши: друг другу); а бледный "барашек", глаза уронив в свою рукопись, бледно оскалясь с искусственным рыком, под "левика", чуть ли не плача, не может все кончить коленчатой фразы; наконец - кончил; и хлопает оком: на матрону багровую; эта матрона - опаснее мужа! Синклит закусивших губы строчит возра-женья свои: "контрадикцио" 160 или - "петицио"; [Термины логических ошибок] превосходен стиль реферата, но им красоваться в сем месте - Рафаэля подставить: под гиппопотамову морду; и - фырк; мне, ценителю стиля, и жутко и грустно: все ж - жалкая схемочка! И гинмазист не осмелится: ей разразиться; и все мы - я, В, Брюсов, мадам Образцва, мясистая дама-модерн, в перерыве не говорим о случившемся.

Мережковский среди гробового молчания, отойдя к жене, лишь для вида - ручку свою под бочок: всеми брошенный, - силится он провеселеть; а кругом раздается:

- "Вы поняли?"

- "Нет".

- "Я - ни слова!"

Сергей Трубецкой переносит головку над всеми сединамии, ею вертя, как верблюд средь пустыни, ища оппонентов: их - нет; никмоу не охотно запреть о "собаке", когда, может быть, она - "лев"; загрфзение - тоже реклама; и кроме всего: бить лежачего, выписав из Петербурга его, - ппосто даже - смешно: Мережковским подвел Трубецкого М. С. Соловьев, Трубецкой - подвел общество; этот скандал заминаем молчанием (ст
Страница 41 из 116 Следующая страница