АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 42

арцы горазды в искусстве замина); о главном, конечно, ни слова; а о мелочах - можно.

И выпускают отца; он - смелее; не спец в философии он; он ценитель романов Д. С; уцепившись за замечанье о том, что у интеллигенции есть только "нет", а не "да", прибодрясь, точно на коня, он сияет, рукой, головою показывая перед собою висящие в воздухе "да": пункт, подпункт, - довод "а", довод "Ь", довод "с"; и окидывает нас довольными глазками; он - убедит Мережковского! Тот только хлопает оком, не слушая, видно, и не понимая: его нагота все ж любезно прикрыта отцом, ничего не понявшим; и вот Мережковский, осклабясь, рыкает отцу, отца не поняв: де отцу, убежденному позитивисту (вздор!), материалисту (вздор!), вовсе не виден мир нуменов (нумен - понятие; видеть нельзя его!); мой же отец, ничего не поняв в новой ерунде, где и Кант видит нумены, где и Молешотт смешан с Миллем, ему не перечит, поглаживая бороду и с любопытством разглядывая сей курьез, поднесший белиберду эту; совершив свою миссию, отец успокоился.

Далее - хуже: внезапно восстал над зеленым столом сам Владимир Иваныч Герье, как мертвец "Страшной мести" из гроба; брезгливый, прямой, оскорбленный и бледный - пускается плакать в свою седоватую бороду, перечисляя все промахи против истории в сей "меледе", именуемой странно - "Научный доклад"! Как Рамзес, из стеклянного гроба глядящий в Булакском музее161, поплакав в свою седоватую бороду, он опускается в свой саркофаг: умирает на тризне печальной; вскочил, ставя руки костяшками длинных своих волосатых пмльцев на стол, князь Сергей Трубецкой (силуэтом - верблюд, фасом - пес); начинает с картавым надменством, с убийственным, - с княжеским, - сухо цедить:

- "Вы сказали, а... сказано тут: между тем..."

Что "белиберда" - князь не сказал; но движенье пле-чей, поворот головы, то к Герье, то к Лопатину, явно кричали:

"Вы видите - что?"

И Лопатин, взусатясь, запрыгал овечьими глазками; и с перетером ручоночек, маленьких, точно у девочки, что-то рокочет; и бороду старого лешего тычет под чье-то ушное отверстие; и слышится:

- "Хо!.."

Он, как мне потом передали, все кому-то шептал, тыча бороду в сторону Гиппиус:

- "Хо-хо... хорошенькая!.."

А выступать наотрез отказался: "князь" - мплый ребенок, что выступил; старый леший Лопатин себя не унизит до спора; вместо него встал чернобородый какой-то; про что-то свое говорил.

- "Кто?"

- "Шарапов, Сергей!"

Издавал журнал "Пахарь"; последняя жердь от традиций Самарина162.

Был-таки, был Иловайский, развалина дряхлая, или блондин в парике (кудерьками, колечками); он, говорят, щелкал тольк мазурками по паркетам в те годы, впав в детство, - на журфиксах своих, а не "Историями" - древней, средней и ново;й163 и тоже престранный листок издавал: под названием "Кремль"164.

Все!

Писатель стоял, окруженный "своими", и хлопал глазами растерянно, отколовши скоки и брыки под- черной вселенной Коперника, - не перед этими старцами; о, о, - багровые ужасы пучились в шеях багрового вида матрон; и как свеклы всходили у них на щеках; реферат - не провал, а - пхоуже; стилистически статья бы прекрасна была, - напечатай ее в декадентском журнале; только чтенье ее в университете - нелепость во всех отношениях; идя в это общество, он бы мог фиговый выывесить листик: понятие; хоть бы для виду прикрыл неприлично пропученную напоказ, налитую соками мктафору; мог не читать - рассказать языком, всем понятным; читать же стилистику этого рода - романсик "Уймитесь, волнения страсти" 165 пропеть, чтобы страсть разбудить в груди плаксы Герье, вынимая ее из постели повесткой: "Научный доклад!"

О, на вечер дуътов (сопрано - Оленина-д'Альгейм, баритон - Мережковский) Герье бы охотно пошел; но не тащат д'Альгейм - в зал правления университета.

И было обидно.

- "Ведь вот недотяпа!"

И давнишнее неприятное впечатление от Мережковского, злого и хмурого, смылось другим:

"Прост до ужаса, коли полез, как куренок, во рты пожирал схоластических тонкостей!"

И пробудилась симпатия: сквозь антипаттию.

Утром узнал продолжение вечера: от Соловьева, М. С: "старцы", общий конфуз обсудив, порешили забыть реферат, чтобы как романиста "honoris causa" 166 Д. С. предложить в члены Общества; даже они - захотели: поужинать с ним.

Соловьев фыркнул в руки, - из тальмы:

- "Ну вечер же... Неописуемое... Вы и представить не можете; уж и не знаю, как вылетел с ужина я, не увидав конца!"

- "Что же было?

М. С. принялся мне описывать в лицах: я передаю итог слов.

Были: князь Трубецкой, Лев Лопатин, Рачинский, отец, кто еще - не упомнил; Д. С. Мережковский с своей стороны пригласил: В. Я. Брбсова и "скорпионов"; на ужин явился поклонник писателя, Скрябин; едва они сели за стол, начашись инциденты: сперва - с Трубецким; он, сев рядом с писателем, со снисходительно-непереносным, сухим любопытством пустился ощупывать "звееря", и - слышалось:

- "Вы говогите, а..."

Д. Мережковский, "простая душа", тут же пойманный в сеть паука философского, мухой подергавшись, - бацнул в лицо Трубецкому, доверчиво склабясь, как будто ему собираясь поведать приятную новость:

- "Вам, как человеку вчерашнего дня, не дано понимать это!"

- "Как?.. Но позвольте, - пришел в ярость "князь", - на каком основании? Мы одного ж поколенья с вами!"

Д. С, вдруг рассклабясь, резинового дугою на Брюсова, руки бросая к нему, как ребенок, просящийся на руки, с легкостью, уподобляясь пушинке, взвеваемой в воздух, забыв, что в его ж построении Брюсов - труха, им сжигаемая для пожара вселенной, с восторгом прорявкал:

- "Вот, вгт - кто о будущем!"

Сказано; с воплем поставлено старцам пою нос: старцы побагровели, а "князь" стал зеленый, увидев не фигу под носом своим - декадента: с таким мефистофельским птофилем!

Он был сражен: "декадента" просил читать; и случился скандал номер два, когда Брюсов поднялся: и - руки по швам - с дикой нежностью проворковал:



Приходи путем знакомым

Разломать тяжелым ломом

Склепа кованую дверь:

Смерти таинство - проверь 167.



Мертвеца изнасиловав (таков сюжет стихотворения), сел, с невиннейшим видом потупив глаза.

Чувство, всех задушившее, - было ужасно: Лопатие обдал своим шипом, как паром, пускаемым паровиком на дрожащий, взволнованный стол:

- "Он - бездарность махровая!"

Из тишины разорвался надтреснутый вывизг отца:

- "За такие деяния - знаете что? Да - Сибирь-с!" В пику Брюсову, тут же отец заявил, что и он - стихи пишет: да-с, да-с! В пику Брюсову - с ревом восторга просили отца: прочитать; в пику Брюсову - с ревом восторга ему выгажали восторги; отец раздовольный (поэта за пояс заткнул), подобрев, стал громчайше описывать шутки из жизни чертей (из программы своих каламбуров) ; тут каждый принялся кричать про свое. Лев Лопатин же дернул за Гиппиус, как холостяк - за хорошенькой горничной.

- "Что было дальше, - не знаю, - закончил М. С. Соловьев, - я сбежал!"

Вечер - разъединил еще более: и Мережковского забаллотировали; о Гиппиус вспыхнули рои легенд; репутация Брюсова как скандалиста ствердилась: в гранит.

Числа эдак девятого я, забежав к Соловьевым в обычный свой час, встретил Гиппиус; и - поразился иной ее статью; она, точно чувствуя, что не понравилась, с женским инстинктом понравиться, переродилась; и думал:

"Простая, немного шутливая умница; где ж перепудренное великолепие с камнем на лбу?"

Посетительница, в черной юбке и в простенькой кофточке (белая с черною клеткой), с крестом, скромно спрятанным в черное ожерелье, с лорнеткой, уже не писавшей по воздуху дуг и не падавшей в обморок в юбкв, сдела просто; и розовый цвет лица, - не напудр, - выступал на щеках; улыбалась живо, стараясь понравиться; и, вероятно в угоду хозяйке, была со мной ласкова; даже: держалась ровней, как конфузливая гимназистка из дальней провинции, но много читавшая, думавшая где-то в дальнем углу; и теперь, "своих" встретив, делилась умом и живой наблюдательностью; такой стиль был больше к лицу ей, чем стиль "сатанессы". Поздней, разглядевши 3. Н., постоянно наталкивался на этот другой ее облик: облик робевшей гимназистки.

И Соловьева оттаяла; хмурь, - та, с которой молчала о Гиппиус, точно рассеялась; но вскоре - усилилась хмурь.

Я прочел поэтессе стихи А. А. Блока, еще неизвестного ей; 3. Н. губы скривила, сказав что-то вроде:

- "Как можно увлечься таким декадентством? Писать так стихи - старомодно; туманы и прочая добролю-бовщина [Она разумела стихи Александра Добролюбова, декадента, ставшего главарем секты] - давно изжиты".

На стихи Блока она реагировала совершенно обратно: через года три;168 и произошли неприятности с С. Н. Булгаковым, забраковавшим статью.

Высокая оценка Блока культивировалась в 1901 году только в нашем кружке [Напоминаю: в 1901 году никакого Блока как поэта не существовало еще; был юноша "Саша Блок", родственник моих друзей; и его-то мы, как еще никому не известного поэта, и пропагандировали, кому могли].

Мы просили 3. Н. прочитать нам стихи; и прочла:



Единый раз вскипает пеной,

И разбивается волна:

Не может сердце жить изменой,

Любовь - одна: как жизнь - одна!169



В ее чтень извучала интимность; читала же - тихо, чуть-чуть нараспев, закрывая ресницы и не подавая, как Брюсов, метафор нам, наоборот, - уводя их в глубь сердца, как бы заставляя следовать в тихую келью свою, где - задумчиво, стрьго.

То все поразило маня; провожал я в переднюю Гиппиус, точно сестру, - но не смел в том признаться себе, чтобы не изменить своим "принципам"; и, держа шубу, я думал: она исчезает во мглу неизвестности; будут оттуда бить слухи нелепые о "дьяволице", которая, нет, - не пленяла; расположила же - рьзовая и робевшая "девочка".

С этой поры я внимательно вчитываюсь в ее строчки; и после А. Блока сильно на них раегирую: символистами умалена роль поэзии Гип
Страница 42 из 116 Следующая страница