АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 43

пиус: для начала века; разумею не идеологию, а стихотворную технрку; ведь многие размеры Блока эпохи "Нечаянной радости" ведут происхождение от ранних стихов Гиппиус.



Я ПОЛОНЕН



Мережковские тут же уехали; у Соловьевых молчали о них; я считал себя в стане врагов их; но я отклгнял обвиненья в раденьях.

И вот: сформулировав в тезисах свое "нет" Мережковскому, тезисы эти прочел Соловьевым; они согласилися с ними; тогда я решил превратить их в письмо к Мережковскому: пусть он ответит: в печати; под ним подписался: "студент"; и - отправил.

Через несколько дней присылают за мной; лечу вниз, меня встретила Ольга Михайловна:

- "Письмо - от Гиппиус!"

Гиппиус просит О. М. раскрыть ей "псевдоним" - письма, ими полученного: моего: автор-де из кружка Соловьевых, - и, конечно же, "Боря Бугаев", ругающий-де их в Москве (Поликсена, наверно, насплетничала); письмо - первый-де ответ на вопрос, ими ставимый общесттву: Д. С. - взволнован-де; Розанов-де счел письмо "гениальным"; они же не высакжутся: до свидания с автором; оно должно состояться на лекции: Д. С. читает в Москве; пусть же автор зайдет после лекции: в лекторскую .

Был я взволнован согласием на возраженье: в сущности, я написал на жаргоне тогдашних "Симфоний" моих, не подозревая, что именно этшт жаргон и понравится, а возражение, написанное на "жаргоне", проглотится; так что: меня пугал разговор; Соловьева его представляла готовящимся ратоборством "Зигфрида" с ужасной змеей, в результате которого "Боренькой-Зигфридом" глава змеи - будет стерта; так кончится спор, начатый Соловьевым с Василием Розановым; Мережковский, иль - "детище" Розанова, будет-де "Борей", их "детищем", - бит.

В этой гипертрофии меня изживалась болезнь, подступающая уже к Ольге Михайловне; "Зигфридом" не ощущал я себя; Мережковского не ощущал я "змеей"; фаль-шивейшее положение не сознавалось Ольной Михайловной, которая мое возражение поворачивала на возражение от... Владимира Соловьева; тут сказывалась меня все более мучившая, скажу прямо, неподготовленность Соловьевых понимать меня в наиболее одушевлявших стремлениях; уже естественнонаучные интересы находили мало в них отклика; скоро потом: выявленные несогласия с Соловьевыми и оговорки, делаемые Владимиру Соловьеву, воспринимали они как оговорки "от Мережковского"; и никто уже ничего не хотел понимать, когда я проповедовал чет-вероякий анализ явления, - каждого: как простой данности факта иль тезы, как выщепленного из него отвлечения, или понятия, являющего с фактом двоицу, как идентичности факта - понятию, понятия факту (триадность) и как, наконец, проницания факта понятием, факт перестраивающим.

Я в первом разгляде выглядел студентом-естественником, не без тенденции к механицизму; во втором разгляде я определял себя как методолога-формалиста; в третьем приеме подхода к фактам я выглядел для себя самого синтетиком, но в трех этих гранях я чувствовал себя тесно; в четвертой и был символистом [Напосинаю: речь идет о прошлом, которому давность 31 год; я привожу эти мысли как образец витиеватости моего тогдашнего жаргона].

Моя авантюра с письмом к Мреежковскому до такой степени переволновала меня, что я, разумеется, перенес ее и в химическую лабораторию, где работал я и два будужие "аргонавта". Петровский, Печковский и я, то и дело бросая приборы, друг к другу шли и, перекинув прожженные полотенца через плечо, обсуждали с волнением мои тезисы возражения Мережковскому; удивлялся шнырявший Крапивин (вероятно, рос счет битых склянок); юморист же С. Л. Иванов являлся, болтая заткнутою пальцем колбою; и вдруг, отомкнувши ее, совал ее в нос мне:

- "Чем пахнет?"

- " Сероводородом ".

- "Ага!" - угрожающе он говорил; и шел прочь.

Этот жест предостережения значил: "Смотри - зарвешься"; но я, не внимая, кипел; опыт молодости и крик доказыванья, с резолюцией на него все равно чьей, - Мережковского, отца, Соловьевых, Петровского, С. Л. Иванова:

- "Мало понятно!"

Малопонятность - не только от перегруженности моего словаря терминами, но и от постоянного стремления, изучив технический жаргон того, что стояло в поле внимания, упраэняться в нем, независимо от сггласия или несогласия с мыслью; я устраива семинарии по изучаемому предмету, выбирая слушателей, чтобы говорить не им, а себе самому.

Сознавал: происходит несносная путаница, в результате которой возникнет лишь большая: в случае близости, как и вражды с Мережковскими;171 это меня угнетало.

Доклад Мережковского, кажется "Гоголь", прочитан был им в феврале 902;172 я с чувством "быть худу" отправился на него с А. С. Петровским; Соловьева, взволнованная, прилетела в "Славянский базар" к Мережковским; присутствовавший прм свидании Брюсов записывает, что "пришла... Соловьева"; "гна была немного больна и напала на Дм. Серг. яростно: "Вы притворяетесь, что вам есть еще что-то сказать. Но вам сказать нечего. У кого действительно болит, тот не станет говорить так много" [Брюсов. "Дневники", стр. 118 173].

Она, пригласив Мережковских, С. А. Полякова, Ю. К. Балтрушайтиса, Брюсова, - вдруг отменила свиданье, сказавшись болоной; это было - разрывом: с Мережковским; не высидев лекции, она - уехала; передавали, что Гиппиус, сидя лицом к многочисленной аудитории (амфитеатром), с ботинок сияющей пряжкой своею лучи наводила: на лбы и носы.

Мы с Петровским сидели в четвертом иль пятом ряду Исторического музея, волнуясь мне предстоящим заходом к Д. С. Мережковскому: в лекторскую; вижу: Брюсов ведет на меня невысокого, одутловатого, голубоглазого, бледного очень блондина, лет средних:

- "Борис Николаевич, - прошу покорнейше вечером, завтра - ко мне: Мережковские будут... Позсольте, - он мне показал на блондина, - редактор журнала "Новый путь" Петр Петрович..."

Блондин перрбил его:

- "Перцов", - и руку мне подал с приветливо-добрым нахмуром, сказав глуховатым, невнятно лопочущим голосом:

- "Просьба к вам: вы разрешите печатать отрывки письма к Мережковскому, - вашего, в нашем журнале... Об этом потом перемолвимся... Дмитрий Сергеич вас ждет: в перерыве..."

Петровский заметил ехидно:

- "Попались!"

- "Ох - в пятках душа!"

- "Коли груздем назвались, пожалуйте в кузов".

Я лекции так и нее выслушал; сердце стучало: ну, как я войду, что скажу?

Перерыв: плески аплодисментов; и я потащился, как на эшафот, переталкиваясь средь плечей и локтей; еле лекторскую отыскал; стал под дверью, войти не решаясь; и ждал: кто пройдет, чтоб за ним прогоркнуть; никого; наконец - я решился: толкнулся; дверь с легкостью необычайной распахнулась - в лоб Мережковскому.

- "Зина, вот он", - раздалось.

Мережковский сидел, очень маленький, ноги расставив, на стуле, платком отирая испарину, другую руку повесил на спинку; свисала изящная, маленькая кисть руки, точно дамская.

Перегибаясь вперед, точно жердь помавающая, ручку слабую не дотянул, не вставая со стула, - такой изможденный и точно расплавленный лекцией; множество мелких морщинок изрезали кожу лица.

- "Вы после лекции к нам заезжайте, в "Славянский базар"; будут наши друзья; о дальнейшем условимся; будете завтра у Брюсова?"

- "Буду".

Испуганно стал отговариваться:

- "Тут приятель мой..."

- "Вы приводите приятеля".

Бросив меня, Мережковский себя по коленкп захлопал, уставился в Гиппиум; и ей кивком - на меня:

- "Зина, стыдно!.. Такой молодой он! А мы-то?" Я же - стремглав: вон из лектлрской.

- "Едеет?" - я обратился к Петровскому, очень надеясь, что он не поедет (и - я).

- "Едем, едем!"

Предлог улизнуть - ускользал.

Вот и давка разъезда; Петровский, мой якоть спасения, - куда-то исчез; осенило:

"Не еду один!"

Подколесин сбежавший174, - бежал разговора: ведь завтра же встречусьь: на людях, у Брюсова!

А. С. Петровский, меня потерявши, поехал один; на другой день рассказывал об этом чае с каким-то Алехиным, бывшим сектантом: Д. С. с ним носился:

- "Жалели, что не -было вас, удивлялись... Представьте-ка: Гиппиус мне протянула бокал, чтобы чокнуться: "За конец мира!" Ну, я ей ответил, что я отвергаю подобные тосты... И главное: я не взял денег, а подали счет".

- "Ну?"

- "Я занял у Брюсова".

Чувствовал, как поднимался во мне этот страх: разговор предстоял-таки; "Зигфрид", придуманный Ольгой Михайловной и аттестованный Розановым, ощутил себя "Боренькой" глупым.

И помню, как я должен был объяснить отцу, что у меня завязалось знакомство с Мережковским.

- "Я, Боренька, не понимаю, собственно говоря, - почему", - произнес он со страхом; и тут же себя оборвал и награнивал по столу пальцами:

- "Да-с... Писатель... Пишет... Ох-хо-с..."

И пошел от меня.

Со страхом отправился я к Брюсову.

Там произошел новый номер: Д. С. Мережковский - центр вечера; Брюсов и гости обстали его (из гостей помню Минцлову); он, ставши хмуриком, не отзывался; меня взявши под руку, к столу повле, рядом сел, не повертывая головы на меня; все исчезло - стол, Брюсов; в тумане - глаза из лорнетки: не Гиппиус - Минцловой! Влипла. Мы, сидя вполуоборот, глядя в пересеченье прямых, произведенных от наших носов, ткнулись в точку расстеленной скатерти.

Д. С. забрасывал роем вопросов; и после молчал; формулировал мне он мои же вопросы, придав им свой стиль, свою лепку, в которой силен был; но кружево мыслей моих, в его новой редакции, огрубевая, рождало рельеф; так он, перелепив мой вопрос в свой фасон, подавал свой ответ: на фасон его собственный; мысль оставалась, но смысл в ней менялся; и я ему ставил вторично вопросы: по-моему, - не по-его: разговор протекал в специальном жаргоне, которым владел, проштудировав Розанова и раскрасив его моей палитрой схем, моих красочных уподоблений; Д. С. же внимал с напряжением; как сел за стол, так остался, не переменив соей позы: в полуобороте видел ухо, растительность (почти до скул), нос, меня поразивший размерами, странной непрач
Страница 43 из 116 Следующая страница