АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 44

ильностью, вздерг затылка, являющего продолженье спины, зализь жидкой прически, пробор очень чистенький; глаз я не видел, вперяяся в пересеченье перпендикуляров от наших носоа - в кусок скатерти; точно играли в невидимые шахматы: сделавши ход, ожидали подолгу ответного хода, обдумыаая положенье: невидных фигурочек.

Так протекал разговор; он - единственный в своем роде; в нем Мережковский прослушал меня, поняв порами кожи, а не разуменьем, явивши искусств больших игроков, ставя мат мне в три хода своим доказательством на специальном наречии, мне отвечающем: все возраженья мои - диалектика мысли, его же де!

Я еле не знал обычного его приема спорить: там именно, где вы с ним не согласны, он подменяет вопрос о согласии или несогласии вопросом о действии и созерцании:

- "Может быть, вы и правы, а мы не правы, но вы - в созерцании, а мы - убогие, слабые, хилые - в действии; вы - богаты, мы - бедны, вы - сильны, мы - слабы".

Стоишь оболваненный: слушаешь:

- "Но в немощи нашей создается наша сила; мы - вместе, а вы - одни, мы ничкго не знаем, а вы все знаете, мы готовы даже отказаться от своих мыслей, а вы - непреклонны".

Сконфуженный, начинаешь отнекиваться:

- "Помилуйте, я и сам отнекиваюсь". И тут, обойдя, подгимает он рык:

- "Ткк идите, учите нас".

- "Просто не знаешь, что делать, - юморизировал позднее Бердяев: - они обволакивают!"

Так и меня обволок-таки в тот незапамятный вечер. Да, да, - "партию" я проигррал: этот проигрыш - плен мой в годах; плен - в том, что я мог бы де их переучивать.

Было странно сиденье писателя маленького, с длинным носом, вперенного в скатерть, с юнцом, тоже в скатерть вперенным; сей стиль был несвойстченен здесь; неприлично писателю на званом вечере ставить гостям хмурый профиль свой; и неприлично юнцу непрославленному ("Что ты, Боренька?") так отнимать "именитого" гостя у общества; я упустил простой факт, что я - притча уже "во языцех":

- "Смотоите-ка: Брюсов ухаживает!"

- "Мережковский лишь с ним говорит!"175

Через два с половиной месяца вышла "Симфония", и объяснилося - все.

Разговор прервал Брюсов, косившийся явно; он высадил из разговора меня, подав хмурого гостя гостям; зачитали сиихи: 3. Н. Гиппиус и Балтрушайтис; прочел В. Я. Брюсов впервые:



И лестница все круче,

Все круче, круче всход!176



Мережковмкий читать свое отказался: прочел Тютчева; вдруг он осклабился строчкой последней, со странной любезностью выгнулся, схватываясь за коленку; строка прозвучала по-новому от потрясающей простоты интонации:



Вот почему нам ночь страшна!177



- "А?" - он рыканул, приглашая дивиться: осклабом лица.

Между прочим:178 хвалил стихи Брюсова.

Мы с ним условились: завтра приду я в "Славянский базар", чтобы догвориться: втроем; для других они будут невидимы179.

Не возвращался - летел как на крыльях, ликуя, что вышел союз с Мережковским, и не понимая, что партия - бита, что - мат и что - пленник на годы! Смущало: что скажет О. М.?

На другой день я к ней забегал; отправляла меня к Мережковским все с тем же упорством; зачем этот аллегорический меч?

Я же шел договариваться, а не биться.

Но точно меня опоясала им.



ХМУРЫЕ ЛЮДИ



Результат договора ударил как громом: О. М. бы сказала: "пакт с дьяволом!"

Комната в "Славянском базаре" - в кирпично-корич-невом тоне: в таком, как обертки всех книг Мережковского; мебель - коричневая; Мережковский связался с коричневым цветом - обой, пиджака, бороды и оберток томов; фон квартиры, что в доме Мурузи180, - такой же; обои, и мебель, и шторы - вплоть до атмосферы, которую распространяла онк; и та - коричневая; очень часто я в ней ощущал сладковатые припахи, точно корицы, подобные запахам пряных бумажек; и припах корицы мне нос щекотал; я сразу же обратил внимание на специфическую атмосферу, поздней столь известную мне; атмосфера висела, как облако дыма курительного. Куда б ни являлись они, - возникала: в Петербурге, в "Славянском базаре", в Париже и в Суйде, где жили на даче они и гдп я у них был 181.

А на уличном свете она становилась точн отуман, и лицо Мережковского казалось в тумане зеленым; вне дома, теряясь, терял он: подозревал, что шушукаются, что об-стание всякое - враждебно ему; вне дома он умел иногда брать приступом целые аудитории, вдруг разоравшись; а в гостях он просто боялся и иногда говорил совершенные глупости; дома - он в туфельках шмякал; и, точно цветок на заре, раскрывался в курительном облаке, - под абажу-риком; а вот выйдет, быяало, на Невский; смотришь - не тот: зеленее зеленого; глаза - в провалах; как тени от облака, злого, холодного, - перебегали по нем; в квартире же повиснувшая атмосфера его точно ширилась; делалась - золото-карей, немного пожухлой, немного потухшею.

Пахло корицами.

В гостях маленький, постно-сухой человечек с лицом как в зеленых тенях и с кругами вокруг глаз, - многим он напоминал проходимца.

И даже: казался он глуп.

Лишь в присутствии близких импрессия эта менялась: и то, что казалось извне подозрительным, выглядело как пленительное; Мережковский казался своим.

Отдались, - все менялось!

Поздней я не верил - ни в хмурь, ни в пленительность; морок пустой; глупо дуться на то, что из пальца, насыщенного электричеством, искрой уколет: булавок тут нет никаких!

"Электричество" - тот особый, пленяющий с непривычки "шарм", которым они обволакивали того, кто им ВДРУГ начинал казаться нужным; и тут - невнимательные - они делаьись - само внимание; это внимание, соединение силы (муж, жена, Философов), - они направляли на старцев, дам, девочек, юношей и старушек; кого-кого в свое время не пленили они на час: старика-миллионера Хлудова, Бердяева, Волжского, еще гимназисточку, Мариэтту Шагинян182, Борю Бугаева, анархиста Александрова; ведь пленили же... Савинкова!

Многократно встречался с людьми, пережившими фазы колючек и шарма.

Д. С. и 3. Н., точно круксовы трубки, из хладных стекляшек, простым поворотом каких-то винтов начинали в интимной среде точно фосфоресцировать.

Мне Мережковский, пленяющий, напоминает портрет Леонардо осклабом смешков, пуком глаз, лаской жестов, каких-то двузначных, картавыми рыками; сидя в коричневом кресле, полуразвалясь на него, упав корпусом в локоть, как бы казался порой прозаренным лучами осеннего, мглистого солнца и белою женщиной с ярко-сапфировым глазом, метаемым как из-за красных лисичьих хвостов: волос; так чету Мережковских сработал бы, думаю я, Леонардо да Винчи, назвав свой портрет183 "Улов рыбы".

Опять-таки - Бердяев был прав:

- "Спорить нельзя: протестуете, - Дмитрий Сергеич зарыкает на вас: "Прекрасно, вы не критикуйте, а нам помогайте: вы - наш, а мы - ваши!" Оказываешься с своим "против" - внутри кружковой атмосферы их".

И это же высказал раз В. В. Розанов, зайдя в гостиную к ним:

- "У вас духом особым несет: что вы делаете, оставаясь одни?"

Разумел - то же самое: стиль коллективного шарма, в который 3. Н. приносила ум 184 и хитруд ласку;

Д. С. приносил свою хмурб, тень Рембрандта, напуг, выпук глаз, всосы щек, что-то постное в поступи.

"Рыбе", ловимой в сетях рыже-красных волос, из которых сиял этот "сестринский" вид, говорящий о том, "чего нет", - начинало казаться: в сетях атмосферы укрыто, что завтра откроется!

Не открывалось. Мелочные люди замыслили общину, в недрах которой зажжется огонь: всей вселенной!

Не вспыхивал!

И завлеченная "рыба", - Антон Карташев, Философов, - за полным отсутствием дела "четой" отсылались в газеты: устраивать вспыхи бумаги.

Не вспыхивала публицистика слабая!..

Бедная Ольга Михайловна, перепугавшаяся тм каких-то радений: пристойная община! Бедный Д. С, сколько шепотов он возбуждал! Не намерен его защищать: в светской жизни они были мелочны; лучшее приберегали для общины.

Участь "своих", посылаемых за неимением религиозного дела в газеты, - остаться в газете; и даже в газетной общественности: позабыть свою "миссию".

На атмосферу ловился и я с того мига, как дверь отворил в номер, занятый ими в "Славянском базаре": в сквозном рыже-красном луче из окна, озарявшем коричнево-серое кресло и карюю пару писателя, маленького, раздалось из-за взрыва сигарного дыма рыканье картавое.

Пахло корицами.

Стиль всей беседы:

- "Вы - наши, мы - ваши!"

Расплыв черт лица, зараставшего почти до скул волосами, белейшие зубы, оскаленные из коричнево-красных разорванных губ, эти легкие, плавные, точно тигриные жесты, с которыми Д. С. усаживал, рядом садясь, - взволновали меня; в незакрытой двери - видел: Гиппиус тихо прошла белой талией, почти невиддной в распущенных, золото-розовых космах: до пят; через пять минут вышла, сколлов кое-как свои космы: дымок, восклицанья отрывистые:

- "Дмитрий, ты понимаешь его?"

После открылось уже, чро сердца - в голове, что в груди вместо сердца - оскаленный череп, что в эти минуты они, как пылинки, - на ветре идей; ветер - северный, дующий с озера Ладожского, переверты пылей поднимающий; в выспри взлетев, остывали они столь же искренне, сколь закипали, чтоб жизнь прокрутить на холодных проспектах холодного города: преть, планы мыслить, - журналов, газет, - с Богучарскими, со Струве, Базаровыми, с Вильковысскими и даже... с Румановыми, точно с близкими; и рассыпать даже эти проекты: пылями проспектными.

Я же поверил, что я - полноправный, что я - нареченный Д. С. "младший брат", когда слушал:

- "Вы - близкий; мы вас оставляем здесь, как в стане врагов; верьте нам, не забудьте; не слушайте сплетен!"

В решительный миг под писателем кресло сломалось: он с крелсом упал; поднимаясь, счищая с коленок соринки, осклабился, вспомнив, что так упал Розанов прямо под кафедрою Соловьева, читавшего "Три разговора"185.

Прощаясь, мы обнялись и условились: будем друг другу писать; я дал адрес химической лаборатории; бы
Страница 44 из 116 Следующая страница