АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 46

нулся; и Эллис стоял с социологией, Эртель - с историей, Батюшков и Гончарова - с культуроф Востока, отец - с математикой,М етнер - с Бетховеном, с Кантом и с Гете, Рачинский - с Гарнаками; моя уверенность в преодолении библиотек была дерзкая.

Мне предстояло-таки пропотеть над увязкою противоречий; я по уши - в трудностях; силясь понять язык Брюсова, силюсь и Канта понять.

Я впрягаюсь прилежно в суои обязательства; но перегрузка дает себя знать: утомлением и неумением выпрлнить и четверти своего плана; едва нажимаю на литературу, - хромает мое сочиненье Анучину; у Дорошевского явный грозит незачет; зачет сдан; но с "Возвратом", книгой, которую пишу, - неувязка.

Затрепан в спехах!

И общенье с друзьями - не радость; я в трудных натугах заставить их в их стиемленьях друг друга понять - надрываюсь: ропщу и кряхчу; мне звучит одиночество, приподымая свой голос:



Смеюсь, и мой смех - серебрист.

И плачу сквозь смех поневоле:

Зачем этот воздух лучист,

Зачем светозарен... до боли?203



Я этого плача сквозь смех полугодием раньше не знал; внешне те ж перспективы лучистые, но сквозь них - тень:



Нет ничего.

И - ничего не будет.

И ты умрешь204.



В 1902 году я считаю случайной ту боль из-за смеха; а в 904 она - пепел сожженного солнца во мне; но и раньше моя биография - в полутенях; начинает отбрасывать тень новый быт.

Я боролся с затрепанным либерализмом и с гонором энциклопедий баз творчества, с пылью научных подвалов, со скукой мещанства, с пустым благодушием; все ж благодушие - тень доброты: Ковалевский чувствителен: слово дав, выполнит.

А вот модернист, очень острый в строке, а не на либеральном обеде, дав слово, - не выполнит; М. Ковалевский, сам позитивист, провел жизнь - не весьма позитивно: сидел под диваном, таясь от курсистки, хотевшей женить его на себе, не скаредно жил; не ловкач.

3. Н . Гиппиус, Брюсов, зовущие к "бреду", - оказались напористы: трубы медные переперев, невредимыми выйдут! Тончайшие нервы (Максим Ковалевский таких не имел), а не падают в обмороки, проявляя воловье упорство, стожильность; не нервы - канатищи! Чехов был прав, подчеркнув: декаденты лишь делают мину, что очень нервны; мужики трудосильные:205 лбом выбивают строку свою об утонченной нервозности.

Кончиками языка воплощали отцы слова Боклей и Миллей, твердя: экономия, практика, сила, уменье найтись, извлечь пользу себе и другим (!?). В деле были - безвольные, неэкономные, не извлекающие себе барышей; промотали наследства свои: материальные (не говоря об идейных).

А вот "мужики" декаденты, утонченно-бледные и вопиющие миру, что им нужно то, чего нет на земле, через несколько лет, отобрав все, что есть, у отцов - положение, вес, уважение, печатные строчки, журналы, читателей, - сели в отцовских, в просиженных, в академических креслах.

Я учувствовал: "тайное" у модернистов - подштопанный позитивизм; диалектика метаморфозы безумий в делячества подчинена ходу мысли: мир - рушится; кресло мое пока твердо; успею я книги сложить до возглашения трубы иерихонской;206 от Брюсова к Франсу - полшага; да, - позитивизм: у... противников позитивизма!207

Одною ногою я вступил за порог "Скорпиона"; и многое в новом кругу не понравилось мне; а другой сороною захлопнубся в лаборатории; и в защемленную ногу мне иглы украдкой всаживали.

Были более мрачные тени; испортилась вдруг атмосфера квартир: Соловьевых и нашей.

С начала 902 года ухудшилось недомогание моей матери; и говорили: ее-де оперировать надо; на почве болезни расстроились нервы, квартира наполнилась вздохами, даже слезами; я вздрагивал; часто глубокою ночью я вдруг просыпался от вздохов; и шел успокаивать мать.

По совету профессора Снегирева она водворилася в клинику; но каждый день заезжала домой; и с ей свойственной яркостью передавала рассказы, ходившие об изумительных операциях Снегирева, рассказывала, как ругается на операциях он и какое подчас уважение он вызывает несмотря на ругань у ассистентов; как он, совершив операционное чудо, на радостях кутит с... директором консерватории В. И. Сафоновым, которого в пьяном виде однажды мать встретила в три часа ночи в пустом коридоре клиническом.

Болезнь ее прошла, но летом 1902 года стал замечать у отца я симптомы болезни; бывало, он вдруг остановится, жадно вдыхает воздух и щупает пульс.

- "Что с тобой?"

Он помигивает из очков: в совершенном растере.

- "Да так-с!.. как-с-нибудь-с!.."

Продолжает оборванный свой разговор до... задоха вторичного.

Раз, забежав в кабинет, испугался, застал его скорчившимся, с деформированным серо-белым лицом, передернутым болями; с явным напугоа он мне помотал головою трясущейся:

- "Не говори только матери".

Но, разумеется, я - бегом к ней; тут же и доктор явился: ое определил, что у отца - грудная ангина, с которой можно бы жить, коли бросить все лекции, все заседанья, деканство; и - шахматы; но это было б прижизненной смертью отцу; и он стал приговаривать, что умрет, как солдат на посту: читал, спорил, взвивался на третий этаж, как юнец, пил чернила, - не чай; также в три часа ночи звонился из клуба.

- "Так-с, так-с... Ничего-с! Как-с-нибудь-с!" Обрывал урезониванья, восклицая:

- "Почистите мне сюртучок!" Нрсся на заседание.

Мы видели: этак недолго протянет; прислушивались: шелестело - быть худу! И я ощущал себя, как в метер-линковской драме: "Втируша"; казалось: в сроеоьях теней из угла - глядит смерть.



СМЕРТЬ



Но и в соловьевской квартире я переживал то же самое: М. Соловьев страдал паченью и расширением сердца; он, изнемогая, держал в вечном страхе свою жену, Ольгу Михайловну; болезнь матери сопровождалася стонами; болезнь отца - прибаутками; болезнь Ольги Михайловны - приступом взвинченного фанатизма, с весьма угрожающим блеском очей, затаивших недоброе что-то; и - не доверяла: себе, мужу, сыну и мне.

- "Даже здесь метерлинковщина!"

Стиль увенчивал - так, пустячок: О. М. завела деревянную куклу, сухую и желтую, для рисованья костюмов с нее; в свои темные шали закутавши куклу, ее посадила к окну, чтоб глядела из спальни: в столовую; вечером свет фонаря покрывал ее кружевом; и я, бывало, забывши про куклу, - показывал:

- "Кто?" - "Мкнекен". - "А зачем это?" - "С лета сидит: летом нет никого здесь, в квартире: а с улицы скажешь, - живой; просто средство от жуликов!"

Кукла сыязалась мне с присланным только что стихотворением Блока:



Мое болото их затянет.

Сомкнётся жуткое кольцо203.



Все осенние стихотворения Блокп - не радовали своим бредом, и Ольга Михайловна разболевалась от них; а М. С. приговаривал:

- "Я говорил тебе!"

Наши квартиры меня облекали как в траур; лишь Метнер бодрил разговором (потом перепиской): в эти месяцы именно я каждый день бегал к Метнерам [См. первую главу: "Аргонавты", главка "Эмилий Метнер"].

К концу декабря М. С. выглядел бодро: прошло расширение сердца; и раз в январе по-хорошему мы присмирели, все четверо, за неизменно родным мне столом, когда я прочитал посвященные памяти В. Соловьева стихи;209 голубые глаза М. С. молча уставились с теплым доверием; стало как в прежние годы; сквозным, голубым от луны, фосфорическим взмахом метель неслась в окнах.

Не знал я, что вечер - прощальный.

Через день или два М. С. был у Рачинского; весело и оживленно он проговорил до полуночи; а на другой день проснулся в сильнейшем жару : воспаление легких; был бред; сердце ослабевало; ходили на цыпочках.

- "Кончено", - каркала Ольга Михайловна.

Павел Сергеевич Усов, профессор, просил, чтобы не было даже звонков; тг и дело я с черного хода шел, чтобы из кухни просунурься в черный, немой коридорчик, куда выбегала хозяйка и странно дрожала, себя потеряв:

- "Знаю, кончено!"

Раз присылает за мной; взявши за руку, ведет меня в спальню; лицо в красных пятнах; глаза - воспаленные: рвутся из век; мы узнали потом лишь: весь день ела краски, чтоб, в случае смерти, себя дотравить; деревянная кукла, от кресла, глядела из шалей, мешая понять делови-тейший бред, набормотанный Ольгой Михайловной; говорила и дергалась, точно от едких уксов тарантула.

- "К Вере Поповой [Сестра М. С. Соловьева ] Сережу отправила... Он там ночует, чтоб..." - оборвала.

После паузы:

- "Боря, дадите мне слово, что вы никогда не оставите: ну, да - Сережу же... Помните!"

Мне показалось, что не было смысла, а - бред перед куклой, напученной тупо круглотами глаз: без зрачков; как ворона, вся черная, в черном платке, в черном платье унылая Вера Попова, сидевшая в этой квартире, меня выпроваживала.

Я вертелся без сна эту нтчь; лишь забылся, а кто-то толкает: в халате, со свекчой; рука ходуном; голос сиплый:

- "Иди к Соловьевым!" Отец!

- "Тебя, Боренька, Павел Сергеевич спрашивает!"

- "Михаил Сергеевич?"

Мать плачет; он - руки разводит:

- "Да, - бедный!"

Трясясь, одеваюсь, и - вижу, что что-то скрывают; и - шепот прислуги:

- "Какое несчастье!"

Я просто рушусь, без ног, - с черной лестницы; падаю в черную дверь; выволакиваюсь, как безногий, в столовую: в разброс предметов, под ламповый круг, где, ослабнувший, бледный, дрожащий, всегда удручавший спокойствием, Павел Сергеевич Усов с вороною, Верой Сергеевной Поповой, - сидит:

- "Умер?.. Ольга Михайловна?"

Усов с отчаяньем: рукой - за лоб; а другой отмахнулся от спальни: закрытая наглухо; и - безответная; Вера Попова, словно обидясь, не смотрит на дверь.

Молчание.

- "Выстрелом из револьвера!"210

Пробили часы: половина четвертого; трогать нельзя: до полиции; за ней пошли; в луже крови, под куклой, - она, распростертая там, куда скрылась, когда началась агония, откуда брлсала, держа рукой дверь:

- "Ну, - как,, кончено?" - "Нет: еще дышит!" - "Жив!" - "Кончено!"

Выстрел!

Не в этом суть: нужн о
Страница 46 из 116 Следующая страница