АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 47

сообразить, предпринять!.. А попы? А полиция? Самоубийц не хоронят в ограде, а их - надо рядом; сидение трех молчаливых, угрюмо сопевших и бледных, друг друга вполне посторонних людей, средь разброса, под ламповым кругом, при двух мертвых телах, - было странно; четвертым над лужею крови сидел манекен.

- "Э, друг выручит: Г. А. Рачинский!.. Ну, Борька, - лети!" - бросил Усшв, сын крестного, тыкавший с детстуа. Я полетел: темны улицы; лютый мороз; и - туман: ни извозчика! В конце Арбата гнул спину в туман - запоздалый, один: прыгнул; шамкали сани:

- "Их нет!"

Стук в ворота; бараний тулуп, открывающий их; звонки: вылетел встрепанный, поднятый Г. А. Рачинский; и, кутаясь в шубу и громо стуча своим ботиком, в нос бормотал: он - туда; я - сюда.

На рассвете решался вопрос, как быть с сыном, ночующим в доме Поповгй; решили: мне предупредить его; вот мы качаемвя с Верой Сергеевною в саночках по направ-леныо к Девичьему Полю; квартирка как вкопанная; бросаем Сергею Нилычу, Татьяне Ниловне: "Спит?" - "Спит!" Сижу, вестник смерти, под дверью, обдумывая, что сказать, как начать; и - условный рефлекс: Метер-линк! Шепот: спит, просыпается, сейчас оденется, уже идет:

- "Ну?"

Сережа стоит над постелью в напяленной кое-как куртке; он горбится: сдвинуты брови.

- "Папа?"

- "!"

- "Мама?"

- "!!"

- "Тоже?.." Не отвечаю...

- "Сама с собой?"

С сухим достоинством, точно у банковой кассы:

- "Я знал это!"

Пауза.

- "Боря, - он бросил мне руку, как будто не я, а он вестник, - оставь меня на пять минут... - выпроваживая, точно старший, рукою. - Даю тебе слово!"

Через пять минут вышел спокойно и строго: мы знали, чего стоит эта выдержка; если б кричал, плакал...

- "Ну!"

Спокойствие это лишало присутствия духа: не выдержит мозг!

Решено: не пускать его в дом, где покойники; прочь от печальных обязанностей, охов, ладанных вздохов, соболез-нованья! И я, посадив на извозчика, долго катаюе го по Москве: завожу к Бенкендорфу, товарищу и поливановцу: мать Бенкендорфа умела занять.

Усов после дивился моей, дескать, выдержке - на нашем ночном заседании; что она перед в железо закованным отроком, сердце зажавшим в кулак: без единой слезинки! С сурово зажатою бровью, сутулясь, он твердо шагал среди крепов, надгробных венков, - таки вынесши эти два гроба.

Мне к горю утраты, к тревоге за друга прибавилась боль, когда я, возвратившись домой (уже поздно), узнал, что с отцом от волненья случился припадок ангины; он эти все дни пролежал с синеватым лицом, беспокойно следя за мной глазками:

- "Ну, ну - иди-ка: на панихиду... - с надтреснутым криком вдогонку, - отца не забудь!"

Отец, похороны, панихиды, Сережа - туман этих дней; но запомнился в церкви растерянный Брюсов, без шапки, враспах; он катался глазами, такой одинокий, когда я супругу историка, С. М. Соловьева, сутуловатенькую Поликсену Владимировну, вел, подставив ей руку, от строгих гробов; и потом, невзначай, налетел на сутулую спину Брюсова, - у церковной стены; он, не видя меня, бормотал: сорвалося:

- "О господи!"

Мне показалось, что слезы в глазаах его; он же думал, что спрятан в тенях набегсющих: за всеми спинами; нежноо взглянув на него, я прошел мимо.

Тяжелое поминовение; и неуместные вздерги бровей Поликсены над первою книжкою "Нового пути" в бледно-лиловой обложке, которая нравилась ей, - черт бы брал! Вспомнив Брюсова, думал:

"В подобные миги мы вывернуты нашим тайным! Ра-чинский - до гроба друг, даже буквально: устроил с гобами, что надо!"

О. М. хорронили в ограде: при муже;211 и это - Рачин-ский, назначенный опекуном; он в мехах заметался по монастырю; день был ветреный, солнечный; снег взлетал в сосны: под красные башенки; розовый, золотоглавый собор вырезался в лазури; то место мне связывало: жизнь и смерть; сколько жизненных слов здесь я выслушал от Леонида Семеноча, Метнера, Блока, Сережи; и милые мертвые здесь же лежали: Л. И. Поливанов, В. С. Соловьев; теперь - "эти"; не знал: через несколько месяцев ляжат отец.

И потом - лягут: мать, Коваленская, Усов, Эрн, Чехов, Рачинская, Скрябин; и - сколькие!212

Сережу услали: отвеять Москву;213 он был в Харькове, у дальних родственников; попав в Киев, он сблизился с братом С. Н. Трубецкого, Евгением, тоже профессором; за это время ему отыскали квартирочку: на Поварской; туда перевезли; появилась - друг дома, Любимова, взявшаяся за хозяйство; А. Г. Коваленская, бабушка, почти жила тут; и я забегал каждый день; забегал "опекун" его, Г. А. Рачинский; здесь через год с Блоками сближался я.



ЛАВРЫ И ТЕНИ



Перед самой кончиной О. М. появилась статья моя: "Формы искусства"; подписано: "Борис Бугаев" (тчобы отца подбодрить, что печатаюсь);214 в этом же номере "Мира искусства" - заметка, за подписью "Белый", о М. А. д'Альгейм: 215 в декадентских тонах, при виньеточке, изображающей... дылду; такою виньеткой редакция выразила отрицательное отношение к д'Альгейм: в пику тексту, хвалебному; мой панегирик печатался все же из принципа:-безоговорочно и бесцензурно печатать "своих"; "не своих" - не печатать, хотя бы они отражали редакцию.

Вскоре по смерти О. М. отец повеселел; прекратились припадки; мы с ним обсуждали мое поступленье на филологический факультет по окончаньи естечтвенного; все мотивы меня отговаривать падали сами собой, после искреннего моего заявления, что география - не для меня; интерес к философии сам же он во мне подчеркнул; стало быть: оставалось отдаться ей, то есть стремиться на филологический.

Раз Он, садяся за стол, бросил мне: мимолетом:

- "Ты, говорят, книгу выпустил?" - прыснул глазами, и их опустил; я же замер; нт бросил, как он, - мимолетом:

- "Да, выпустил!"

- "Дай почитать", - продолжал он с вллнением под

напускной простотою.

Пришлось-таки дать ему:

- "Она - распродана".

Через два дня, возвращая "Симфонию", с тою же "легкостью" бросил:

- "Прочел-с! - живо, молодо, будто "жука" проглотил и нашел - ничего себе", - он перетер свои руки; и более он не прибавил ни слова.

Он жил в атмосфере отчаянных "ахов" уже: о Бугаеве-сыне;; но, что-то поняв и на что-то решившись, - ни звуком не выразил мне треволнений: о сыне; пропали надежды: увидкть ученым меня; он меня подавил широтой своей и свободой моральной фантазии, не соответствовавшей репутации спорщика и крикуна.

Он же был озадачен во мне срчетанием мыслей с его удручающим пунктиком; не бередил наших ран; я не слышал уже осуждений ни Брюсову, ни К. Бальмонту; ведь к двум именам теперь третье прибавилось: сына; Бальмонта клеймили за пьянство и позу; кричали, что Брюсов - бездарный нахал; он - молчал, потому что ему напевали, что я-то хорош: "идиотик" - кричалось Лоло, Любошицем: уже из газет; но чем громче травили, тем бережней он становился; его оскорбило, что сын его, живость ума проявивший в статье об искусстве, которую он оценил, для каких-то Лоло - идиотик; и он на Лоло затаил раздражение, чаще задумываясь над Бальмонтом и Брюсо-вым, раз показал он:

- "А это - недурно: по Тютчеву". Стихотоврение Брюсова "Наполеон"216 - говорило ему.

На примере со мной видел цену газетного мнения; о символистах теперь говорил с осторожностью; Эллис ему полюбился, а Эллис себя символистом считал; скоро он у меня увидал: Балтрушайтиса, Брюсова, Макса Волошина; очаровался стихами последнего; не понимать декадентов - одно; возмущаться их "фигами в нос" очень можно; но только набитый дурак, иль невежа, или лицемер мог сказать после краткой хотя бы беседы с В Брюсовым, что он не умная бестия, с выстраданным убежденьем, с большой эрудицией; мой же отец, человек разрывной и прав-дивец, мог броситься с криком на Брюсова; но дать фальшивого он показанья не мог; и он знал: Брюсов не Дурак, - а начитанный умница; кроме того: Прляков, математик, владел языками (и даже арабским, и даже персидским); Волошин, "спец" литературы французской, изъездил Европ, обегал музеи; он с первого взгляда пленял независимостью, широтой, большим вкусом; Ю. К. Балтрушайтис, "спец" северных литератур и естественник, при всей угрюмости выглядел умницей.

Мой же отец, не дурак, тоже умница, тоже "чудак" в мненьи многих мещан, понимал, что с Волошиным поговорить интереснее, чем... с Лахтиньш, не хватающим звезд, ничего не видавшим, весьма не философом, безоговорочно пресном олчащим на бойкие, пенистые игры мысли отца; отец сам говорил: "Пей, да дело разумей". И он стал понимать: декаденты имеют какое-то дело свое, ему, правда, неясное в контурах; и не одно озорство, а тенденция некая их заставляет показывать фиги; ему интереснее было кричать с Кобылинским, чем в сотый раз выслушать от Лахтина:

- "Совершенно согласен".

Так он, пристрастись к Кобылинскому, клюнув уже на Волошина, начал клевать... и на Брюсова; я без зазрения совести жарил стихами при нем; мой сюжет был ему непонятен; но он понимал, что стихи - как-то сделаны: не по его разуменью, а все же - по правилам неким: "левкои - кои" - не "грезы" и "слезы"; отец, сам стилист, слышал чуждый ему стиль, но - все же "стиль"; Жоржик, брат (дядя мой), не щадил отца с ммтерью ради иронии; а уж племянника не пощадил бы подавно; он, слушая "кои -левкои", не без удовольствия фыркал.

Над "Боренькою" разрывались гранаты газет; и уни верситетские старцы жужжали про сына декана Бугаева, сам же "декан", соглашался с ними, но вяло, для вида, - от них утаил что-то, что не утаивал в нашей квартире, где дал он понять, что слова "декадент", "символист" для него потеряли смысл жупелов.

Май приближался; а с ним и - экзамены; я же от них был отрезан пустою обязанностью бывать всюду и лавры стихами срычать: стихи были беспомощны ; но бальмо-нтистки и выводок Брюсова им аплодировали; этот круг разрастался; чем больше ругали нас, тем непосредственней рукоплескали.

Чем я мог импонировать?

Интриговали: кентавры и фавны, зажившие в моей строке; и - сюжет
Страница 47 из 116 Следующая страница