АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 48

: Белый лезет куда-то; с ним - гном: он трубит, надув щеки; и - солнечный шар подает, кае свинину, на блюде; я ж слабые строчки свои выпевал (теперь хоть убей - не спою так); сюжет, распеяание делали модным меня; говорили:

- "Вы слушали Белого?" - "Нет". - "Вы послушайте:

черт знает что!" - "Ну?" - "Поет". - "Да про что же?" - "Поет - про кентавра!"

Особенно я вызывал удивление стихами под Сомова и под Мусатова: фижмы, маркизы, чулки, парики в моих строчках, подделках под стиль, новизной эпатировали; мать и дядя любили моего "кузена" -



В лазурно-атласном камзоле,

С малиновгй розой в руке217.



Когда мне передали, что даже художник Борисов-Мусатов весьма одобряет подобного рода стихи, невзирая на то, что сам Сомов подделки отверг (и ему их читали), я чувствовал гордость, считая себя просто Патти какою-то; как хорошо, что мой голос пропал в перекуре: на верхних регистрах запел безголосый петух; а без этого долго бы я безобразничал.

Фавны, кентавры и прочая фауна - для романтической реставрации красок и линий сюжетных художественного примитива; в стихах хотел выявить нечто подобное Дюреру: "Рыцарь и смерть"218, но написанное в красках мастеров ранних; краски Грюневальда особенно долго еще волновали "поэта" во мне; занимала меня сти-лизационная техника; выбор метафор и прочее; В, В. Владимиров, его беседы, его одобрение стиль тот питали.

Но - кроме того: с той поры как события жизни сте-нились (смерть близких, тревога за друга, за сердце отца, улюлюканье прессы, экзамены), стал ощущать я позыв - позабыться, напиться: стихами, успехами - в тесном пространстве трех месяцев; под форсированной легкостью - задумь, тоска, перепуг пред трофеями в аудитории, ценность которой казалась сомнительной.

Я был подавлен уже ограниченностью кругозора, дешевкою, позою, мелкокультурностью той молодежи, с которой встречался у Брюсова; Шик, например: пошловатый юнец, притащивший свои изощренные брюки и трость из Берлина, а слововязальные спицы - от Стефана Георге, - он в брюсовском списке означен был как - "поэт в будущем"; иль Виктор Гофман: студентик позирующий, с тонкой талией, с губками-розанчиками, слащавенький, розоволицый, камризный красавчик, весьма некультурный во всем, что не стих; он недурно низал слова в строчки; "ни-затель" стоял мне на уровне всякой владеющей спицами бабы; гнусаво, с претензией он декламировал, как он, такой-сякой, "робкий", ну, что-то там делает, а - "двуутробки" качаются так-то и так-то, обстав его;219 все - восхищались: и рифмами, и образами; всякое можно при помощи рифмы связть: "эхинокки" и "Локки".

Три брата Койранских: Борич, Александр, Генрих юракли всюду с несносным софизмос под Брюсова, с явной подделкою под эрудицию Брюсова - по словарю, по Брокгаузу, с примесью фраз из Оскара Уайльда; в "Кружке" они дерзко взлетали на кафедру: дернуть сочувствием Брюсову; и выявляли искусство - действительное - вылезать из щелей: изо всех, сразу; "три" становились они "трижды три", даже - "трижды три", на три умноженным; так что казалось: ввалилась толпа декадентов; а это - три брата Койранских; но двое из них провалились, как в люк, а единственный не провалившийся, "Саша" Койранский, плюс "Саша" же Брюсов, дкленные на два, осели надолго в "грифятах", откуда и вылупился наконец этот "Саша" - Койранский, не Брюсов: в газету220.

Ходили они в символистах.

Иль Рославлев - нечистоплотный и перекабачисший-ся, совершенный невежа, в прыщах, губошлеп, грубиян, через несколько месяцея выгнанный... даже из "Грифа", - в те дни заявлял, что он - "апокалиптик"; окончил свое бытие в пятисортных журнальчиках пятиразрядным баском.

Пантюхов: говорили, - роман написал;221 он являлся в те дни в "Скорпион"; сидел в "Грифе"; ко мне заходил; и молчал: я о нем ничего не узнал; он исчез.

Было много таких.

Балтрушайтис, Бальмонт, Александр Добролюбов, Волошин, умерший Ореус (Иван Коневской) отличались культурой, умом и начитанностью; а увиденный выводок Брюсова сильно меня удручал; ощущалась черта между пухнущей вокркг "Скорпиона" средой и самим "Скорпионом", среда была только реакцией на улюлюканье прессы; надень желтый фрак и пройдись по бульвару, - об этом появится: завтра; глядишь, послеазвтра: расхаживают - фраки желтые; Брюсов - так как же: Койранские, Рославлев!

Но к чести Брюсова - он ужаснулся явленью своих "двойников";_и когда появился присяжный поверенный С. Соколов, поэт тоже, с желаньем печатать себя и жену под одною обложкой с Бальмонтом и Брюсовым, и достал деньги на книгоиздательство "Гриф", то с чертовской поспешностью Брюсов ему поспешил сбыть всех "брюси-ков"; и они стали "грифятами"; я, к сожаленью, не понял игр Брюсова и Соколова; я, запутавшись в "Грифе", втянул туда Блока.

И я был наказан: жестоко.

Весной 903-го "грифы" ползали маленькими "скорпи-ониками".



"ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ КРУЖОК"



Я с Соколовым знакомился в "Литературно-художественном кружке", на одном из боев символистов с газетчиками - каждый "вторник"; за бранной газетной статьею у публики появлялась потребность пощупать бородку Бальмонта и собственным пальцем измеривать: степень бездарности Брюсова. Брсюов в своих "Дневниках" отмечает ту весну: "Борьба началась... И шла целый месяц. Борьба за новое искусство. Сторонники были "скорпионы" и "грифы"... Я и Бальмонт были впереди, а за нами гурьба... юных декадентов: Гофман, Рославлев, три Койранских, Шик, Соколов, Хесин... еще М. Волошин и Бугаев. Борьба была в восьми актах: вечер нового искусства, два чтения Бальмонта в "Кружке", чтение в "Кружке" о Л. Андрееве, две лекции в Историческом музее, два чтения Бальмонта в Обществе российсаой словесности и в "Chat Noir"... Многие собирались у меня по средам. Не хватало мест... Был Печковский... поляк Касперович... приехал читаьь лекцию о декадентах" (март 1903 года, стр. 130 - 131) 222.

Мы шли в "Кружок"; там В. Брюсов с эстрады перед всею Москвою демонстрировал ум, эрудицию; К. Д. Бальмонт стрелял пачками пышных испанских имен, начиная от Тирсо де Молина, доказывая: поза позою, а эрудиция не уступает Н. А. Стороженке, А. Н. Веселовскому в прекраснейшем знании Шекспира, английских поэтов, особенно же Перси Шелли, испанцев; Волошин умел демонстрировать дар: звучно вылепить в слове и сведение о новейшем, и сведение о древнейшем, воочию продемонстрировавши свой разъезд по музеям. Плюс - наша начитанность, быстрость в подаче красивых ответов, позорнейше рушивших сплетню об идиотизме; но были громадные минусы: слово для слова, софизмы, обилие "фиг" в нос мещанам, кокетничанье порнографией, вовсе не нужное и создавшее миф о какой-то особой развратности, которой не было вовсе, которая пышно бытийствовала в мозгу сатиров, фавнов, козлов - адвокатов, благеров, газетчиков, говорунов, остряков прошлой, староколенной Москвы.

Тут же выступил яркий контраст меж начитанностью декадентов и благополучием общего места; набор адвокатского слова и просто газетных статей рассыпался, как пыль, от поправок, фактических, Брюсова; даже противники наши задумывались: "Это Южин? И все? Неужели Ледницкий не мог сказать лучше? Баженов сказал просто глупость". Газетчики от желтой прессы силились бить афоризмами в нас; но несло откровенной помойною ямой и запахами потных ног, от которых мутрло собравшихся дам; например: реферат Любошица о грязной исподней сорочке у барышни Фета, под розовым платьицем; тут ужасались и наши враги; стаирки: Андреевский, Урусов, покойный Чайковский, Танеев, Толстой, Соловьев и Тургенев ценили поэзию Фета; или - реферат Яблоновского (помнится мне - о Бодлере) явил исключительный дар: в выявлении бездари, просто невежества; Брюсов небрежным движеньем носка растоптал эти пыльники.

Деятели адвокатского мира имели здесь больший успех, потому что их козыри, ставка на аплодисменты, - у капиталистов, помещиков, у пожирал расстегаев - подчерк, что не сеем "разумного, доброго, вечного" мы, что "спасибо, сердечного" русский народ нам не скажет223, а - скажет им, получающим тысячные гонорары свои за совет, как обжуливать; выслушав это, отшлепав, оттопав, - шли уничтожать расстегаи, рейнвейны вылакивать: в смежную комнату.

В общем же, уравновешивалась эта борьба, в годах ставшая только игрою в футбол: с перемкнным успехом; и все ж летописцу Москвы не избегнуть "Кружка" тех времен.

Зал: пасть яблоку некуда; жадная публика: перекрахмаленные буржуа; обвисающие крудевами, шелками и перьями дамы, блистающие бриллиантами и голизной обнаженного ниже, чем следует, тела: приехали ужинать и продуваться в железку (швырялись десятками тысяч, как мячиком); но начинали с закуски: В. Брюсовым или Бальмонтом, зернистой икрой на тартинке, хватив рюмку водки сперва от Любошица, от адвоката, нас уничтожавшегр плачем о горе народном (зал прений - закусочный столик); меж ними - рой барышень: с курсов; те шли за идеями; и мы старались для них; они путались: и адвокат - душка Собинов (с сеяньем доброго), и К. Бальмонт; тоже Тирсо де Молина хорош; ему учит Бальмонт, а на курсах - не учат; одно жаль: Бальмонт заявляет, что... хочет одежды сорвать224, - фи! Тут и переодетые, с томными лицами, даже в браслетиках нового типа студенты: с цветочком в петлице, с Уайльдом на кончике - увы! - подкрашенных губ (появились и эдакие); тут - присяжеый поверенный; тут - верхосяист из газет: этот скажет; тут - брюнеточка зубоврачебного мира с тоской по скандалу; тут - критики "с принципом"; тут - и Ю. И. Айхенвальд; тут - и вывертень от "утонченного мнения", рвущийся к кафедре с тою ж слепой механической силой, с какою тела, вдруг лишившись опор своих, падают: Борис Койранский.

Все это - сидит, шелестит, пожирая глазами эстраду, хихикает и ожидает скандала.

Сидят на эстраде: пропученный пузом, щеками, глазами, очками Баженов, Н. Н., психиатр, председатель, с серьезным комизмом и психиатрическим опытом (для него все - пациенты; и - только), как толстый кентавр водяной, кувыркающийся на волнаэ; он с достойным одер-гом, но с тайн
Страница 48 из 116 Следующая страница