АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 49

ым сочувствием свой колокольчик поднял на С. В. Яблоновского-Потресова, рядом с ним вставшего: маленький, гаденький, черненький, с дрянно-морщавым лицом, Яблоновский, облизываясь перед публикою, с шепелявым сюсюком размазывает ей услышанную-де скабрезность, мелькнувшую в слове Бальмонта (гнилейшее воображенье!): будет ужо в "Русском слове". Носы затыкайте!

Сидят за столом вкруг Баженова: темный, румяный, кудрявый, брадатый мужлан - Любошиц (лютый враг, скоро "друг" декадентов), Ашешев (противник, но скоро - "союзник"), такой грустно-томный, невзрачный росточком,, при усиках, с виду приятный, Мунштейн (или - Лоло) и серьезный, приятны, немного медве-дистый, точно сконфуженный, мягкий в "немягких" тех днях, Н. Е. Эфрос: газетчики; тут же блондин Дживелегов с приятной, красивой женою, еще начинающий Зайцев, Борис; худой, бритый, зеленый от кисли, обиженно-томнйы (до черных кругов под глазами), во веки веков благородный, "наилиберальный", "наилевейший" вь всех отношениях Ленский, "с душой геттингенской"225, им вынутой, видно, из томика стихотворений Коринфского, - Виктор Иванович Стражев, учитель словесности, ставивший

В. Ходасевичу, "ученику", - о, не балл: треугольник (не смей, гимназист, защищать декадентов [Этот факт передаю со слов Ходасевича]); и тут же, чрез несколько лет уже перенырнувший чрез ученика, чтобы в "Третьей волне символизма" обставить всех нас - строчкой, напоминающей Фруга, Сергея Сафонова иль Мазуркевича (были такие поэты); сидит с атлетическим видом рыжавый усач, мускулистый силач, Гиляровский, сей Бульба, сегодня весьма отколачивающий мрня, завтра моих противников из своей Сечи: ему нипочем! Все теченья - поляки, турчины; его нападенья с оттенком хлопка по плечу: "Терпи, брат, - в атаманы тебя отколачиваю!" Мы с ним дружно бранились, враждебно мирились в те годы; газета ему что седло: сядат - и ты вовсе не знаешь, в какой речи он галопировать будет.

Сидят на эстраде стооь многие, что и не перечислишь.

За залом, в открытых дверях, пустоватая, серо-зеленая комната; как с горизонта покажутся крупные рыбины там в миг пожара на эстраде иль в зале: явить оскорбленновть свою , - Иванцов, Лев Лопатин, С. Мамонтов, Южин; они только профиль подставят; и - скроются; эти - "министры" "Кружка".

Подбор лекторов: вся Москва, Петербург, Киев, Харьков, Одесса прошли через эстраду "Кружка"; Любошиц, Яблоновский, Ашешев, Чуковский, Свентицкий, Петр Пильский, Морозов, Волошин, Бальмонт, Брюсов, Глаголь, я, до... Венгерова, академика 226, здесь заявившего, что... мы от "доброго, вечного", как и Некрасов; 227 попадали в обмороки - Яблоновский и адвокат Ходасевич.

Семен Афанасьевич Венгеров, здесь возложивший на голову Брюсову академическою, дрожащею рукой им сплетенный лавтовый венок, - уже новая эра, когда не Баженов сидел председателем, а Сергей Кречетов; следствие: уже не Южин являлся пожары тушить, - В. Я. Брюсов.

Мне помнится, как Айхенвальд, Ю. И., с сутуловатой, застенчиво-мягкой медовостью, жалом осиным, упрятанным им в усах, скромно поднявшись на кафедру, сделал бешенством вставших волос и блистанием злобных очков, тихим-тиим, вполне задушевным, вполне добргдетельным голосом мироточивейшее сообщение, взяв от Уайльда совочек острот, как завар для холодно-болотной преснятины "субъективизма"; и казус случился: я и Сакулин, тогда молодой, с двух сторон (от марксизма и от символизма), почти в тех же формулах, с негодованьем отвергли сию "субъективную" критику, руки пожавши друг другу; так на айхенвальдовой пище, на остых желудочных коликах, вместе испытанных, строилось с Павлом Никитичем будущее пониманье друг друга.

О да, - Айхенвальд был "зефириком", барышням с курсов казалосл: два крылышка явно прорезались и перепархивали над сутулой сюртучной спиною; а муха, осою проколотая, - В. Я. Брюсов, показывалась Айхенвальдом сладострастному выводку зубоврачих, перепрысканных... опопонаксами; 228 все - аплодируют, топают, жадно осклабясь скандалом; гудит Соколво, точно в бочку, увесистым басом; Курсинский таким верхохватом взлетает на кафедру, чтобы отщелкать сентенцией и двумя пальцами: в публику; черно-муаровы отвороты его сюртука. Он выпаливает:

- "Я желаю совершить преступление; я бы... я... я... - изнасиловал всех!"

Сам же - кротче ягненка, трусливее зайца: но в зале ор, свист; а брадатые старцы подуськиваютт:

- "Так, так, так, - бей, бей, бей!"

Яблоновский удушливой вонью, таимой им под комплиментами мне, раз меня так взорвал, что, придя в исступленье, не видя, не слыша, я бросился с места, зажав кулаки, на совсем неповинного "Т"229 (а не на Яблоновского) с ором над более чем семьюста головами:

- "Извинитесь, подлец, а не то оскопблю я вас действием!"

Тут же крепкие руки Н. А. Бердяева с силой схватили меня со спины; в грудь ударил с любвеобилием пылким М. О. Гершензон:

- "Что вы делаете!"

В зале - ор, взлет стульев, истерики, визг, голоса - от дирекции:

- "Занавес, занавес!"

Вонь Яблоновского и провокация былли настолько явны, что в дирекции после они обсуждалися, а не безумный поступок мой; желтая пресса - и та - ни "гу-гу": о скандале; директор "Кружка", Иванцов, на другой день сказал, пожимая мне руку:

- "Охота ходить в это гиблое место!"

Бывало, как вспыхнет скандал, - уж за спинами, как в назиданье поставленная иссушенная мумия, выставит бороду Л. М. Лопатин - профессорский "кит" и спирит, межу лекциями заседающий... в "Ребусе"; [Спиритический журнальчик, издававшийся Чистяковым 230] он приходил насладиться скандалом, но издали: место его - перед водочной стойкой, где он возникал ежедневно: в двенадцать часов по ночам; он вставал в половине двенадцатого; и являлся за ужином к... "утреннему чаепитию", бодро осматриваясь золотыми очками, тычком бороды и кровавою нижней губой, на вершок отстоящей от верхней, мотаяся дрябло ручонками, брошенными за две фалды и в полуаршине от них, помогая себе, точно веслами, ими, - к стойке он плыл.

Здесь же я восстантвил свое давнее, детское, но озорное знакомство с П. Д. Боборыкиным.

В детвтве стоит предо мной Боборыкин - вертлявым, высоким, худым, с совершенно багровою лысой головкой из дерга движений руки, суетливо приставившей к пресу-рово блиставшим очкам миниатюрный лорнетик, чтоб, бросив его, ухватиться порывисто за предметы столовые - пепельницы, разрезалки, салфеточки, ими метаться; ходил в светло-желтом; доказывая, багровел и привскакивал и становился в картинную позу, слегка прислонясь к буфету; бывал у нас с Софьею Александровной, тонной, худою, болезненной, милой супругою; и нам доказывал, как мы отстали от Запада: как независима женщина там.

Я, ребенок, ему показал из "Будильника" - шарж на него; был наказан за то; не видел его после этого двадцать три года; и снова в "Кружке" увидал.

Это было уже в 1908 году.

Он ходил точно плод, наливавшийся славою жизни, притекшей в истекшем столетии, - не кипятился, не обижал; стал седым и дородным, пленяя достоинством медленных жестов своих, в длиннополом, почти до земли сюртуке, семенил очень быстро, малюсенькими беговыми шажочками, скрытыми полпми, так что казалось: несется, но медленно (перемещением ног), во всем черном, откинувши лысину, вымытую ослепительно, сереброусый, вдавив подбородок в крахмал; он с улыбкой мастито проявленного снисхождения к нам, символистам, вращая поставленной под головой окрахмаленной кистью руки, наливался спгкойнейшим весом; и не без лукавости, с пыхом подчеркивал, что в свое время он первый же выдвинул кое-какие из наших тенденций.

Теперь, повстречавшись со мной, с добродушной игривостью, кистью вращая, припомнил:

- "А помните карикатуру "Будильника"... Помните, как с Николаем Васильевичем мы воевали? Покойник - философ был; и прекрасный оратор; его Тургенев отметил!"

Налившися весом, он нес среброусую голову к Брюсо-ву, чрез сюртуки.

Одно время встречал его всюду: в "Кружке", в изощренных салонах, в "Эстетике", у теософов, у Астрова; его вводили, сажали; его угощали нетрудной словесной конфетою; он - оставался доволен, подремывая и подхрапы-вая под рулады поэтов в "Свободной эстетике".

Стал - безобидный старик; был не глуп; и старался пред новыми в грязь не ударить; и с Брюсовым, ставшим директором231 и представлявшим, что кухня "Кружка" занимает его, сей сереброусый старик, расплываясь довольной улыбкой развалины, впавшей в младенчество, - с пыхом и смаком и чмоком губы рассуждал: о севрюге, селянках, патэ-дп-фуа-гра232.

Стари кпригласил меня в гости; супруга писателя, тон-но-любезная, в стильном чепце, - не казалась старушкой; П. Д. накормил меня вкусным завтраком с тонкими винами, интервьюируя о символизме, монизме, о богоискатель-ствах, все приставая:

- "Сведите меня к Морозовой, Маргарите Кирилловне: я сочиняю роман; тема - богоискательство; у Маргариты Кирилловны - типы: Бердяев, Булгаков, Рачинский и прочие, нужные мне".

- "Ни за что! - испугалась Морозова, когда я ей об этом сказал, - знаю про Боборыкина: не оберешься потом хлопотни: лишь пусти..."

Старичок, подливая вина, называл меня мило "коллегою"; а на вопросы его было очень легко отвечать: надо было молчать; предложивши вопрос, он, помахивая белоснежной салфеткою, сам отвечал за меня, - отвечал так, как он полагал, что ему отвечать должен "Белый"; и я - не перечил: я знал, что роман Боборыкина - ни для кого: для него; он себя тешил им; он был так безобиден, так Добр, так широк в меру семидесятипятилетнего возраста, что я, Брюсов, Бальмонт относились к нему осторожно и бережно.

Кстати сказать: у него же был в прошлом и ряд заслуг. Были трогательны: его бодрость и живость; сей "дедушка" был назидательною демонстрацией злобным отцам: как, со сцены сходя, относиться к тому, что щекочет ушное отверстие абракадаброю.

И он особенно был умилителен через пять лет, когда я повстречался с ним в годы войны в итальянской Швейцарии: в тихом Лугано; с "коллегой" мтим провели две недели, встречаясь за завтраками,
Страница 49 из 116 Следующая страница