АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 50

на прогулках вдоль озера:233 он, восьмидесятиелтний, на солнышке в ватном пальто, семенил в одиночестве, - чистый, надутый, исполненный тихим довольством; надвинув на лоб котелок, руку с тростью закинувши за спину, другой вращая перед подбородком, - он плыл над лазурными струями, вслух бормоча сам с собою.

Я, встретившись с ним, прошел мимо: наверное, он разговаривал с прошлым своим.

Скоро он просто тронул меня, когда я, возвратившись в окрестности Базеля, вдруг получил от него умилительное извещение: он, прочитав фельетон мой, придя в восхищенье от стиля, сердечнейше просит прислать мой роман "Петербург"; это было последнею встречей; я скоро уехал в Ррссию; он - умер: довольно пожил!

Был забавный старик, незаслуженно оплеванный редакторшей писем А. Блока к родным; Блок, капризный, способный в иные минуты ругаться бессмысленно, матери пишет про... "эту плешивую сволочь"; и, кажется, - ясно: коли не указано кто, - "уж молчи", не сажай в лужу Блока, отколовшего бессмысленно грубость; нет, - с глупым хихиком редакторское примечанье указывает, топя Блока, топя себя вдвое, что эта "плешивая сволочь" - беззлобный старик Боборыкин, никого не задевавший больно234.

Иванов, я, Брюсов, Волошин, Бальмонт относилися к Боборыкину бережно; третьестепенный писатель - одно, никому из нас не вредивший уже беспомощный старик - другое: в чем дело? Почему - "плешивая сволочь"?

Плевок Блока без повода, а ненужное разъяснение Бекетовой, что "плешивая сволочь" - беззлобный старик Боборыкин, этр... это... это... не знаю уж, в каком стиле!

В "Кружок" затащили меня весной 903; в партикулярное платье (с чужого плеча) облеченный, явился яна реферат К. Бальмонта;235 и в платье с чужого плеча на потеху В. А. Гиляровского - выыступил: с прениыми; Гиляровский писал, что "тогда - появилось "оно" и что "уши - врозь, дугою - ноги; и как будто стоя спит"; да - не я же, а платье с чужого плеча!

Все же аплодисменты снискал;236 что говорил, даже не помню; но помню отчетливый шепот: у себя за спиною:

- "Бальмонтовец!"

- "Нет, - по Мережковскому".

Гордо сошел: не свистели; не знали еще, что сей юноша в платье с чужого плеча - Андрей Белый; мать, очень приятно взволнованная моим первым успехом, рассказывала с ярким юмором:

- "Рукой махал: на кого-то кидался; кого-то ругал!"

- "Да кого же, - голубчик?" - отец: с громким юмором.

- "Кончил, и - аплодисменты..."



БАЛЬМОНТ



В марте - апреле 1903 года я знакомлюсь с Бальмонтом, которого томиками "Тишина" и "В безбрежности" я увлекался еще гимназистом237, в период, когда говорили мне: Гейне, Жуковский, Верлен, Метелинк и художник Берн-Джонс: перепевные строчки Бальмонта будили "Эолову арфу" Жуковского;238 и - символизм в них прокладывал путь; они - синтез романтики с новыми веяниями; среди нас был Бальмонт - академик, с которым счи-талися старцы; он им отвечал пессимизмом, в котором тонул прошлый век: что-то от Шопенгауэра, от Левитана; еще не расслышался весь эклектизм его ритмов: Верлен плюс Жуковский, деленные на два, иль - лебеди, чайки, туман, красный месяц и дева какая-нибудь.

Меня удручили уже "Горящие здания"; портился ритм: скрежетала строка; неподмазанное колесо; скрежетал "тигр"; и это досадовало: кто-то с севера, попав в Испанию, в плащ завернувшись, напяливши шляпу с полями, выходит... из бара: скрежещет зубами, что он подерется с быком; зовут спать, - лезет в бой! Подражание Брюсову, собственный голос сорвавшее!

"Будем как Солнце"239 - нас книга дразнила; в ней - блеск овладенья приемами, краски, эффекты; и - ритм; все же "испанец", срывающий платья, казался подделкой под собственный замысел: под золотистый тон солнца.

Бальмонт, поэт с песенкой, в "Будем как Солнце" надел хвост павлина; иль: он - Мендельсон, конкурирующий с... Леонкавалло: романтик, ныряющий в стиль "декаданс", чтобы стать средь новейших. Плакат же - "Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце..." 24№, "Я вижу Толедо, я вижу Мадрид... О, белая Леда, твой блеск и победа..."241. Мадрид и Толедо - Бедекер;242 а белая Леда при чем? Для Толедо? Для - тлд-лрд-бл-пбд? Но у Пушкина, у Боратынского, у Блока - утончена аллитерация; здесь она - перстни на пальцах.

Чудесные строчки есть в "Только любовь"; 243 но все лучшее, как попурри из... Бальмонта; а далее - серия книг, утопляющих жемчуг искусства в воде.

Даже гении-импровизаторы мне неприятны: низать на какое угодно задание какими хотите размерами - то же, что силу бицепсов испробовать над... мандолиною; слушал Зубакина, импровизатора: жарит-то как! Ни единого слова живого: пошлятина дохлая!

К. Д. Бальмонт - гений импровизации; ловишь чудесные строчки; но лучше быть третьеразрядным талантом, чем гением этого рода. А в дни моей встречи с Бальмонтом он переходил Рубикон, отделяющий импроврзатора в нем от поэта; конечно, в своем новом даре рекорды он бил; и мы - рты разевалии: гром поз, скрежет шпор, залом шляпы с пером... дамским, страусоывм; он свой дар посыпал эрудицией; мог с Веселовскими, со Стороженками преуспевать в исчислении, что, у кого, как и сколько раз сказано: "Шелли сказал о цветке - то и то-то... Берне сказал..." Стороженко склонял свою лысую голову перед владеньем источниками.

До знакомства я выслушал рой анекдотов, восторженно переданных: Бальмонт - "гений"-де; "скорпионы" считали его своим "батькой", отметив заслуги; но знали, что "батькинская" булава есть декорум уже, потому что действительный "батька" есть Брюсов; Бальмонт, как прощальное солнце, сиял с горизонта; центр кушьта его - утонченно-никчемные барыньки, бледные девы; стыдясь социального происхождения (из кулаков), прикрывались Бальмонтом, как веером: папеньки не торговали-де ситцами, коли - в "исеанском" мы кружеве; К. Д. Бальмонт выступал, весь обвешанный дамами, точно бухарец, надевший двенадцать халатов: халат на халат.

Бедный, бедный, - упился утопией, вшептанной дамами; и - утопал: в "гениальности", в подлинном виде являя куренка, зажаренного буржуазией; были комичны трагедии винно-дубовного скрипа.

Наслушался я.

- "Из Парижа приедет Бальмонт..." - "Мы с Бальмонтом..." - "Бальмонт говорит!.."

Бальмонт-личность во мне возбуждал любопытство.

Мне трудно делиться своим впечатленьем от встречи с Бальмонтом; она - эпизод, не волнующий, не зацепившийся, не изменивший меня, не вошедший почти в биографию: просто рои эпизодов, которые перечислять бы не стоило; К. Д. Бальмонт - вне комической, трагикомической ноты и не описуем.

Меж мной и Бальмонтом бывал разговор поневоле; он был обусловлен лишь встречами в общей среде и в редакциях, где мы работали; был он с натугой; я силился чтить и визит наносить, терпеливо выслушивая поэтические перечисления - что, у кого, где, как сказано: про перламут-рину, про лепесток, про улитку; Н. И. Стороженке весьма назидательно выслушать о Руставели и Шелли; я был - не словеснник: весьма назидательный смысл разговоров с Бальмонтом утрачивался; оставалась натуга - в прекрасных намерениях: мне - не задеть чем-нибудь; а ему - быть внимательным, благожелательным к младшему брату, что он выполнял с дружелюбием искренним; я - с трудолюбием искренним чтил; а вне "чтений" - две жизни, две разнопоставленные эрудиции, разнопоставлен-нуе интеллекты глядели, минуя друг друга.

И стало быть: яркое все в этих встречах - сплошной эпизод, каламбур.

Я увидел Бальмонта у Брюсова: из-за голов с любопытством уставился очень невзрачного вида, с худым бледно-серым лицом, с рыже-красной бородкой, с такими же подстриженными волосами мужчина, - весь в сером; в петлице - цветок; сухопарый; походка с прихромом; прижатый, с ноздрями раздутыми, маленький носик: с краснеющим кончиком; в светлых ресницах - прищуренные, каре-красные глазки; безбровый, большой очень лоб; и пенснэ золотое; движения стянуты в позу: надуто-нестрашным надменством; весь вытянут: в ветер, на цыпочках, с вынюхом (насморк схватил); смотрит - кончиком красной бородки, не глазками он, - на живот, не в глаза.

Так поглядывал, чванно процеживая сквозь соломинку то, что ему подавали другие; и в нос цедил фразы иль, точно плевок, их выбрасывал, квакач как-то, с прихрапом обиженным: взглядывал, точно хватаясь за шпагу, не веря в слова гениальные, собственные, собираяся их доказать поединком: на жизнь и на смерть.

Что-то детское, доброе - в очень растерянном виде: и - что-то раздавленное.

Помесь рыжего Тора244, покинувшего парикмахера Пашкова, где стригся он, чтобы стть Мефистофелем, пахнущим фиксатуаром245, - с гидальго, свои промотавшим поместья, даже хромающим интеллигентом, цедящим с ковыром зубов стародавний романс: "За цветок... - не помню - отдал я все три реала, чтоб красавица меня за цветок поцеловала".

Лоб - умный.

Не помню высказываний гениального "батьки": говорил он, как будто поплевывал: поътичными семечками; и читал как плевками; был странный напев, но как смазанный, - грустно-надменный, скучающе-дерзкий, порой озаряемый пламенем: страстных восторгов!

Подстриженный у парикмахера Пашкова, гений был грустен, вполне не уверен в себе, одинок средь матерых друзей-декадентов; те - как мужики, он - тростинка; останься он самим собой, никогда не сидел бы за этим столом, не бросал бы в "Кружке" свои дерзости, а с Николай Ильичом Стороженкою где-нибудь там заседал; пил бы с кем-нибудь из либералов, а не с Балтрушайтисом.

В том, что примкнул к декадентам, был подвиг; они ж его портили, уничтожая романтика и заставляя огнем и мечом пробивать: пути новые; меч его сбоманный - просто картон; хромота - от паденья с ходуль, на которых ходить н еумел этот только капризный ребенок, себе зажигающий солнце - бумажный, китайский фонарик - средь коперниканских пустот.

Первый вечер с Бальмонтом отметился только знакомством с... Волошиным. Врезалась в память с ним встреча у "грифов" - дней эдак чрез пять.

- "Вы?.. О, как рада я! - бросила, дверь отворившая, Нина Ивановна Соколова. - Сережки нет; я - одна,
Страница 50 из 116 Следующая страница