АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 51

я - не знаю, что делать с Бальмонтом!"

Пьянел он от двух с половиною рюмок; и начинал развивать вслед за этим мечты, неудобные очень хозяйке (врно - выражение боли); он много работал, прочитывая библиотеки, переводя и слагая за книгою книгу; впав в мрачность, из дому бежавши, прихрамывающей походкой врывался в передние добрых знакомых; прижав свою серую, несколько декоративную шляпу к груди, - красноносый и золотоглазый (с восторженным вызовом уподоб-леньями сыпаться), с серым мешком холстяным: под рукой; вынимались бутылки из недр мешка; и хлзяйка шептала: "Не знаю, что делать с Бальмонтом".

Мы тоже - не знали.

Он - бледный, восторженный, золотоглазый, потребовал, чтоб лепестками - не фрзаами - мы обсыпались втроем: он желал искупаться в стиуе лепестков, потому чт0-"поэт" вызывает "поэта" на афористичесаье состязание; переполнял вином мой бокал (его Нине Ивановне передавал я под скатертью); и, как рубин, - пылал носик.

- "О, как я устала с ним: ведь уже четыре часа это длится, - шептала Н. И. - Где Сережа?"

"Сережа" - "поэт", Сергей Кречетов, - тут же вошел, с адвокатским портфелем; и слушал, как золотоглавый и рубинноносый, но бледный как смерть Константин Дмитриевич нам объяснял, что готов он творить лерестки, так как он - "лепесточек": во всем и всегда; и кто это оспаривать будет, того - вызывает на бой; я и Кречетов, взявши под руки поэта, увели в кабинет, на диван уложили и уговаривали предать члены покою, отдаться полету на облаке; и опустили уже обе шторы; но Кречетов имел бестактность ему указать: не застегнута пуговица; он, оскорбленный таким прозаизмом, с растерянным видом испанца Пизарро, желающего развалить царство инков, но в силах весьма уаеренный, вздернув бородку в нос Кречетову, пальцем ткнул в... незастегнутое это место:

- "Сергей, - застегните!"

Его б по плечу потрепать, опрокинуть (уснул бы); "Сергей" же, приняв оскорбленную позу берлинксого распорядителя бара, но с "тремоло"246 уже прославленного адвоката, надменно оправил свой галтук и вздернул пенснэ:

- "Дорогой мой, я этого места не стану застегивать вам".

И Бальмонт - не перечил: заснул; но едва мы на цыпочках вышли, он заскрежетал так, что Нина Ивановна уши заткнула: такой дикой мукой звучал этот скрежет; и мы за стеною курили, глаза опустив; дверь раскрылась: Бальмонт - застегнувшийся, в пледе, которым накрыли его, молниеносно пришедший в сознание, робкий, с пленительно-грустной, с пленительно-детской улыбкой (пьянел и трезвел - во мгновение ока); он начал с собою самим, но для нас говоритб: что-то нежное, великолепное и беспредметно-туманное; мы, обступив, его слушали; то, что сказал, было лучше всего им написанного, но слова утекалп из памяти, точно вода сквозь ладони.

От дня, проведенного с ним, мне остался Бальмонт ускользнувший и незаписуемый; а записуемая загогулина (вплоть до штанов) жить осталась как нечто трагическое: не каламбур это вовсе.

Мн епервая встреча с Бальмонтом - вторая.

Четыре часа; "файф-о-клок"247 у Бальмонта, в Толстовском; он в чванной натуге сидел за столом, уважаемым "Константин Дмитриевичем" - вовсе не Ваыем, не богом индусского ветра (он так называл себя), очень маститым историком литературы, заткнувшим за пояс Н. И. Сторо-женко; и - требовал, чтобы стояли на уровне новых, ученейших данных о Шелли и о... мексиканском орнаменте; он принимал, точно лорд; вздергом красной бородки на кресло показывал:

- "Прш... едите..." - т. е. "прошу, садитесь". Садился над кэксом, зажав свои губы и ноздри раздув, вылепетывая - по-английски - каталоги книг об Уайльде, о Стриндберге, Эччегарайе:

- "Кквы не чтл", - или: "как, вы не читали?"

И тут, захватясь за пененэ, им прицепленное к пиджаку, нацепив его с гордым закидом, легчайше слетал - сухопарый, с рукою прижатой к груди; пролетал к книжной полке, выщипывал английский том в переплетище, бухал им в стол, точно по голове изумленного приват-доцента:

- "Прочтите, здесь - нвы... днн!.." - иль: "новые данные".

Не ограничивался своей сферой: поэзией; его интересы - Халдея, Элам248, Атлантида, Египет, Япония, Индия; то читал Родэ, то томы маститого Дейссена: помнил лишь то, что касалось "поэта".

- "Опять библиотеку, - Брюсов разводит руками, - Бальмонт прочел: но - как с гуся вода".

Точно ветер, - Вай, - каждый кусток овевающий, чтобы провеяться далее; так - Вай, Бальмонт: пролетал бескорыстно над книжными полками, знаний не утилизируя, как утилизировал Мережковский, который, сегодня узнавши, что есть "пурпуриссима", - завтра же всадит в роман; эрудиция К. Д. Бальмонта раз во сто превышала ее показ; набор собственных слов, неудобочитаемых, в кнтге о Мексике - занавес над перечитанным трудолюбиво; вдруг он зачитал - по ботанике, минералогии, химии, с остервененьем! Что ж вышло? Только - строка: "Яйцевидные атомы мчатся" 249; как рои лепестков, отлетел рои томов: по ботанике, минералогии, химии.

Я в нем ценил: любознательность и бескорыстнейшее, перманентное чтение; что эрудит, - это ясно; но надо сказать, что - не только; пылала любовь к просвещению в нем: в этом смысле он был гуманистом - не по Сторо-женке: а по Петрарке!

В естественном он "ореоле" почтенья сидел средь юнцов, не уча, лишь бросая: "Мн... нрвтс" иль "не нравтс", то есть "нравится" или "не нравится"; анализировать стих - не хотел, не умел.

Чай по вторникам, ровно в четыре: совсем академия - не Флорентийская: чопорно-тонная, точно Оксфорд; он неспроста дружил с академиком, лордом Морфиллем:250 в Лондоне; и академикам, членам "Российской словесности"251, было поваднее здесь, чем юнцам: оборвешься, молчишь; и Бальмонт, перетянутый академичностью, - тоже; его супруга, Е. А., еле-еле, бывало, налаживает разговор.

И сидит здесь: при стене, без единого слова: брюнет моложавого вида, военный, румяный, с красным околышем и с серебряным аксельбантом: Джунковский; когда губернатором стал, то К. Д. с ним рассорился; сидит и литерстурная дама, Андреева, сестра Е. А.; сидит кто-нибудь из Сабашниковых; толстоватая Минцлова цплиься в нас миниатюрной лорнеткой; какой-нибудь приват-доцент, поэт Балтрушайтис или Поляков - за столом; и является Бунин, Иван Алексеевич, - желчный такой, сухопарый, как выпитый, с темно-зелеными пятнами около глаз, с заостренным и клювистым, как у стервятника, профилем, с прядью спадающей темных волос, с темно-русой испанской бородкой, с губами, едва дососавшими свой неизменный лимон; и брюзжит, и косится: на нас, декадентов, которых тогда он весьма ненавидел, за то, что его "Листопад" в "Скорпионе" не шел (а до этого факта тепло относился он к Брюсову) ;252 я его, юношей, страшно боялся; он, перемогая едва отвращенье к "отродью" ему нелюбезных течений, с непередаваемой дрожью, отвертываясь, мне совал кисть руки; и потом, стервенясь (от припадков сердечных, наверное, в нем начинавшихся от одного моего неприятного вида), бросал свои взоры косые, как кондор, подкрадывающийся к одиноко лежащему раненому.

Я в ту весну, бывало, тащусь прямо с крыши химической лаборатории, где, молодежь, мы готовились дружной гурьбой к государственному испытанию, - в Толстовский к Бальмонту и думаю:

"Что, есьи Бунин сидит?"

Он сидел.

Чай Бальмонта сплетается мне с чаем воскресным

Н. И. Стороженки, где - проще, сердечнее (хоть пусто), где и К. Д. бывал; Стороженко в ту весну отрезал раз с добросердечием мне:

- "Константин Дмитриевич - жив?" - "Что?" - "Извозчик мой вчера - едва его не раздавил. Он был пьян".

Порой мне казалось: Бальмонт "файф-о-клока" такая же поза дитяти, как гордый испанец, стоящий пред лошадью Н. тСороженки во мраке Собачьей поощадки, в надежде, что лошадь, узнавши Бальмонта по свету павлиньему, им излучаемому, шарахнется с пути, потому что я слышал рассказ: кто-то видел его вылезающим из сиденья на козлы извозчичьи с томом Бальмонта в руках и сующего том под сосули извозчичьих заиндевевших усов:

- "Я, Бальмонт, - написал это вот!"

Раз он в деревне у С. Полякова полез на сосну: прочитать всем ветрам лепестковый свой стих; закарабкался он до вершины; вдруг, странно вцепившися в ствол, он повис, неподвижно, взывая о помощи, перепугавшись высот; за ним лазили; едва спустили: с опасностью для жизни. Одоажды, взволнованный отблеском месяца в пенной волне, предложил он за месяцем ринуться в волны; и подал пример: шел - по щиколотку, шел - по колено, по грудь, , шел - по горло, - в пальто, в серой шляпе и с тростью; и звали, и звали, пугаяся; и он вернулся: без месяца. Е. А., супруга, уехала раз в Петнрбург; он остался в квартире один; кто-то едет и - видит: багровы все окна в квартире Бальмонтов: звонились, звонились, звонились; не отпер - никто; и вдруг - отперли: копотей - черные массы; ; сквозь них - бьют вулканы кровавые из ряда ламп с фитилями, отчаянно вывернутыми; среди черно-багровых Гоморр - очертание черного мужа, Бальмонта, устроившего Мартинику253 не то оттого, что он выпил, не то от каприза, мгновенного и поэтического.

Я бы мог без конца приводить факты этого рода, весьма обыденные в жизни Бальмонта; весьма удивительно: не горел, не тонул и с сосны не низвергся; начал же эту карьеру скачком из окна в тротуарные камни с четвертого он этажа под влиянием жизненных трудностей; переломал руки,, ноги;254 и начал стихи писать (от падения лишь хромота оставалась); наверное,_Вай, или ветер, которого чествовал оригинальною строчкою - "ветер, ветер, ветер, ветер" 255, к нему подлетевши, его, как дитя, опустил.

Из окна сумел выскочить, - не из себя; и томился, зашитый в мешок своей личности; и - сумасшествовал, переводя томы Шелли256, упичывая библиотеки, плавая в море романов и в море вина утопая, чтобы, вынырнувши, появиться средь нас, - поэтичен, свеж, радостен: десяти-жильный и неизменяемый!

Я стал . - седым, лысым; Блок, В. Я. Брюсов - сгорели; согнулся - Иванов; Волошина и Сологуба не стало; Бальмонт в 921 году, как и в первом, лишь кудри волнистые вырастил: в них - ни сединки; с кошелкой
Страница 51 из 116 Следующая страница