АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 52

в руке и в пенснэ средь торговок Смоленского рынка нащупывал репку себе: "Покупайте!" - "Я, - посмотрел с видом гранда, - себе покупаю морковь!"

На Арбате он в 903 году, как и в 17-м, ранней весною являлся, когда гнали снег; дамы - в новеньких кофточках, в синих вуалетках; мелькала из роя их серая шляпа Бальмонта; бородка как пламень - на пламень зари; чуть прихрамывая, не махая руками, летел он с букетцем цветов голубых, останауливался, точно вкопанный: "Ах!" - рывом локоть под руку мне (весна его делала благожелательным); вскидывал нос и ноздрями пил воздух: "Идемте, - не знаю куда: все равно... Хочу солнца, безумия, строчек - моих, ваших!"

Раз, меня усадивши на лавочку, в капах дождя, стал закидывать фразами: "Как меня видите?" - "Трудно сказать!"- - "Говорите! - Но прямо: как видите?" - "Вижу вас нежитем". Он - огорчился... "Но в пышном венке!!!" Просиял, как дитя. Этот метафорический стиль, им предложенный, был тяжел; но он требовал; два часа рывом таскал по дождю, так что я- насморк схватил; а ему - нипочем!

Он в стихиях - воды, промоканий, пурги - точно рыба в воде; трубадур, поспевающий всюду, где строчки читают; он - последний поэт, проживавший в XIII веке среди сицилианской природы, дерущийся строчкой своей с мавританским поэтом, Валерием Брюсовым, а не в Москве, не в XX столетии; переполнял все журналы; вопили: "Довольно! Бальмонт да Бальмонт!" Он, придумав себе псевдоним "Лионель", заключал альманахи; "Баль-монт"" - открывал альманахи; и радовался, что он, всех перепевши, точно змея, узалившая себя в хвост, есть омега и альфа; совсем трубадур, позабывший шестьсот лет назад умереть и принявший обличье безлетного юноши; Пушкин ему - прапраправнук; задания русской поэзии были ему, сицильянцу, - чужие; он, анахронизм, - играл в сказки, желая на отблесках лунных пройти по водам; возвращался - промокший, растрепанный, жалкий; романтики - стилизовали то, чем - Бальмонт жил; влюблялся в пылинки, в росинки, в мушинки; влюбившись, бросал, увлекаясь - вуалеткой, браслеткой; неверный, от верности мигу последнему, он воплощал - то, что Брбсов гласил лишь:

"Мгновение - мне!"

Как зарница, помигивал; и - потухал; и таким же прошелся по жизни моей: лишь миганием издали: слабой зарницею; и - не припомнишь: когда начинало Бальмонтом помигивать.

Раз забежал я к нему; очень усталый, в подушках лежал он: "Говорите, сидите: что делали вы? О чем думали?" - квакало еле; я что-то свое, философское, начал; раздался отчаянный храп; я хотел удалиться; Бальмонт, точно всьрепанный, переконфуженно квакал: "Я - слушаю вас: продолжайте!" Я роот - раскрыл; и - снова всхрап; я - на цыпочккх, к двери. Он вскочил, посмотрел укоризненным, очень насупленным взглядом: "Я этого вам - не прощу!"

Мог быть мстительным; Брюсов рассказывал:

- "Раз он таскал глухой ночью меня; он был пьян; я брялся: его пришибут, переедут; хотел от меня он отделаться: стал оскорблять; зная эту уловку его, - я молчал; не поверите, - он проявил изумительный дар в оскорблении, так что к исходу второго, наверное, часа я... - Брюсов потупился, - я развернулся и... и... оскорбил его действием; он перевернулся и бросил меня".

- "Ну, и...?"

- "На другой день - подходит ко мне и протягивает незлобиво мне руку!"

И Брюсов вздохнул:

- "Добр!"258

И я испытал на себе незлопамятную доброту в инцидентах, меж нами случавшихся (без инцидетов - нельзя с ним).

Он спал, ненавидел, любил, ходил в гости не с кодексом нашего века, - с кодексом века тринадцатого, - видя перед собой не Тристана, Тангейзера и Лоэнгрина259, а Бунина, Амфитеатрова; не удивительно ли, что прошел без зацепок он с кодексом этим; Бальмонт-трубадур, заклюяенный в застенок мещанского быта, последние делал усилия - вежливым быть до момента, когда в представленьях его, трубадуровой, чести предел наступал: что казалося Амфитеатрову дерзостью, - было рипостом260 оплеванного; кабы Амфитеатров помыслил об этом, конечно, не навалился б мужик здоровенный на слабенького Ланчелотика261 в сцене ужасной, весьма унизительной - не для Бальмонта: последнее дело бить связанного! И отсюда сквозь все - неисчерпанное:



Переломаны кости: стучат!262



Иль:



Как будто душа о желанном просила.

Но сделали ей незаслуженно больно:

И сердце простило...

Но сердце застыло:

И плачет, и плачет, и плачет невольно263.



Терпеть он не мог Мережковского; Д. Мережковский выпыживал из себя свои бредни о будущем; и о далеком прошлом тосковал романтик Бальмонт. Мережковский его в те года презирал. Я однажды застал их сидящими дру гпиотив друга; Бальмонт, оскорбленный на хмурь, изливаемую на него Мережковским, славил "поэта" вообще: назло Мережковскому, вне религии поэзию отрицавшему. Очень напыщенно бросил он, разумея "поэта":



Как ветер, песнь его свободна!



И Мережковский с ленивым презрением - осклабился; не поворачивая головы на Бальмонта, он бросил в ответ:



Зато, как ветер, и бесплодна!



Бальмонт, прибежавши домой, написал стихотворное послание, посвященрое Мережковским; там есть строфа:



Вы разделяете, сливаете,

Не доходя до бытия.

О, никогда вы не узнаете,

Как безраздельно целен я264.



Но не "нашинской" цельностью целен он был.

Точно с планеты Венеры на землю упав, развивал жизнь Венеры, земле вовсе чуждой, обвив себя предохранительным коконом. Этот кокон - идеализация поэта - рыцаря; Бальмонт в коконе своем опочил. Он летал над землею в своем импровизированном пузыре, точно в мыльном.

Пузырные "цельности" лоиаются; мыльный пузырь очень тонок: он рвется; сидящие "в таких пузырях" - ушибаются, падая; оттого-то Бальмонт, когда выходдил из состояния "напыщенности", то имел очень пришибленный вид.



ВОЛОШИН И КРЕЧЕТОВ



В те же дни, т. е. весной 1903 года, я встретился с Максимилианом Волошиным;265 Брюсов писал о нем несколько ранее: "Юноша из Крыма... Жил в Париже, в Латинском квартале... Интересно... рассказывает о Балеарах... Уезжает в Японию и Индию, чтобы освободиться от европеизма" ("Дневники". Февраль 1903 года) и: "Макс не поехал в Японию, едет... в Париж. Он умен и талантлив" ("Дневники". Осень 1903 года)266.

Эти короткие записи Брюсова - характеристика М. А. Волошина тех отдаленных годов: умный, талантливый юноша, меж Балеарами267 и между Индией ищет свободы: от европеизма, и пишет зигзаги вокруг той же оси - Парижа, насквозь "пропариженный" до... до... цилиндра, но... демократического: от квартала Латинского; демократическим этим цилиндром Париж переполнен; Иванов, по виду тогда мужичок, появлялся с цилиндром в руке, как Волошин.

Москва улыбалась цилиндру.

Здесь должен сказать: я зарисовываю не "мудреца" коктебельского, М. А. Волошина: с опытом жизни, своей сединой пропудренного, а Волошина - юношу: Индия плюс Балеары, деленные на два, равнялись... кварталу Латинскому в нем.

Этим кварталом, а не категорическим императивом он щелкал, как свежим крахмалом, надетым на грудь; этот юооша, выросший вдруг перед нами, в три дня примелькался, читая, цитирая и дебатируя; даже казалось, что не было времени, когда Волошина - не было.

Так же внезапно исчез он.

Его явления, исчезновения, всегда внезапные, сопровождают в годах меня; нет - покажеся странным, что был, что входил во все тонкости наших кружков, рассуждая, читая, миря, дебатируя, быстро осваиваясь с деликатнейшими ситуациями, создававшимися без него, находя из них выход, являясь советчиком и конфидентом; в Москве был москвич, парижанин - в Париже.

"Свой" - многим!

Друг К. Д. Бальмонта, спец литераторы, настоянный На галльском духе, ценитель Реми де Гурмона, Клоделя, знакомый М. М. Ковалевского, свой "скорпионам" и свой радикалам, - обхаживал тех и других; если Брюсов, Бальмонт оскорбляли вкус, то Волошин умел стать на сторону их в очень умных, отточенных, неоскорбительных, вежливых формах; те были - колючие: он же - сама борода, доброта, - умел мягко, с достоинством сглаживать противоречия; ловко парируя чуждые мнения, вежливо он противопоставлял им свое: проходил через строй чуждых мнений собою самим,, не толкаясь; В. Брюсов и даже Бальмонт не имели достаточного европейского лоска, чтоб эквилибрировать мнениями, как в европейском парламенте.

М. А. Волошин в те годы: весь - лоск, закруленность парламентских форм, радикал, убежденнейший республиканец и сосланный в годы студенчества269, он импонировал Гольцеву, М. Ковалевскому своим "протестом", доказанным: не мог учиться в России, став слушателем Вольного университета, основанного Ковалевским в Париже270.

Всей статью своих появлений в Москве заявлял, что он - мост между демократической Францией, новым течением в искусстве, богемой квартала Латинского и - нашей левой общественностью; он подчеркивал это всем виддом; поэты "проклятые" Франции на баррикадах сража-лися; тип европейского дэнди - не то-де, что "отстало" о нем полагают у нас, сам Уайльд кончил жизнь социа-листом-де; 271 "Новая Бельгия" 272 - Жорж Роденбах, Лемонье и Верхарн - друзья "социалистических" депутптов Дестре, Вандервельда; показывал это все Максимилиан Волошин компании "передовых европейцев": Баженовых, Гольцевых и Ковалевских.

Везде выступая, он точно учил всем утонченным стилем своей полемики, полный готовности - выслушать, впитать, вобрать, без полемики переварить; и потом уже дать резолюцию, преподнеся ее, точно на блюде, как поовар, с приправой цитат - анархических и декадентских: не дерзко; где переострялись углы, он всем видом своим заявлял, что проездом, что - зритель он: весьма интересной литературной борьбы; что, при всем уважении к Брюсову, с ним не согласен он в том-то и в том-то; хотя он согласер: в том, в этом; такой добродушный и искренний жест - примирял; дерзость скромная - не зашибала; его борода, жилет, вид парижанина не то заправского кучера, русского "парня-тубахи" хотя облеченного в черный цилиндр, при
Страница 52 из 116 Следующая страница