АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 53

жимаемый к сердцу под выпяченной бородою "не нашенской" стрижки, начитанность много видавшего, много изъездившего, - отнимали охоту с ним лаяться; наоборот, - вызывали охоту послушать его; он умел так блестяще открыть свой багаж впечатлений, с отчетливо в нем упакованными мелочами: вот - собор Богоматери, вот - анекдот о Бальмонте, о бомбе, разорвавшейся в отеле "Фуайо", о Жоресе, Реми де Гурмоне, прогуливающемся ночью глухой по Парижу с закрытым лицом и тайком (разъедала волчанка лицо), о собрании у Ковалевского, о кабачке и о том, что Париж в освещении утреннем - "ерая роза";273 все - слушали: и модернист, и... отец, парижанин душой, откликающийся сочувственно на слова о Латинском квартале.

Максимилиан Волошин умно разговаривал, умно выслушивал, жаля глазами сверлящими, серыми, из-под пенснэ, бородой кучерской передергивая и рукою, прижатой к груди и взвешенной в воздухе, точно ущипывая в воздухе ему нужную мелочь; и, выступив, с тактом вставлял свое мнение.

Он всюду был вхож.

Я увидел впервып его в приложении к "Новому времени" еще до знакомства с ним; здесь поместили рисунок художницы Кругликовой, давшей изображенье Бальмонта, читающего в Петербурге; из первого ряда слушателей вятягивалааь борода на читающего Бальмонта; такие в Париже носили, лопатою, длинная, с боков отхваченная; и курчавая шапка волос, вставших, вьющихся кольцами; выпят губы из-под носа в пенснэ, с синусоидой шнура, взлетевшего в воздух274.

Увидев зарисованного господина, подумал я:

"Кто он такой?"

"Парижанин?"

"Вот дядя-то!"

А в тот же вечер, попав на званый ужин к В. Брюсову, я увидел из передней ту же курчавую ярко-рыжавую бороду, под рыжеватой шмпкой волос, кучерских, тот же выпят губы, то же пенснэ, с синусоидой шнура, взлетевшего в воздух; то мой "парижанин" сидел в иллюстрации, вытянувшись, подавал, как на блюде, вперед свою бороду, руку прижавши к груди, как ущипывая двумя сжатыми пальцами тоненькую волосинку; и - щурился он на того же Бальмонта, не нарисованного, а живого, мерцая пенснэ, затонувшими в щечных расплывах глазами; когда я вошел, нас представили; он подал мне руку, с приятным расплы-вом лица, - преширокого, розового, моложавого (он называлв эти годы себя "молодою душой"); умно меня выслушал; выслушавши, свое мнение высказал: с тактом.

Понравился мне.

Его просили читать; он, читая, описывал, как он несется в вагоне - сквозь страны, года и рои воспоминаний и мнений; а стук колес - в уши бьет: "ти-та-та, ти-та-та". Мы удивлялись ритмическому перебою их: то "ти-та", то "ти-та-та";275 было досадно: хорошее стихотворение он убивал поварскою подачей его, как на блюде, отчего сливались достоинства строчек с достоинством произношения, так что хихикали:

- "Э, да он это - прочел; он прочтет про "морковь ярко-красную кровь" так, что в обморок падаешь; падали же в обморок от прочитанного с пафосом меню ресторанного".

Если б Волошин в те годы умерил свое поварское искусство в подаче стихов, он во многом бы выиграл; а то иные умаляли значенье стихов его, пока печатные книги нн выпрямили впечатленье, что интерпретатор Волошин - настоящий поэт; он в поэзии модернистической скоро занял почетное место.

Меня поразившее "ти-та-та" перечитывалось, даже - передере... оно - оттесняло другие стихи его; этому стихотворению все удивлялись, пленялись: и я и отец!

Появившийся вскоре с визитом ко мне, Максимилиан Волошин, округло расширясь расплывами щечными, эти стихи прочитал и отцу; он внимательно слушал отца, развивавшего ему свою "монадологию"; с очень значительным шепотом, очень вннушительно стулом скрипя, заявил отцу, что и он развивает подобные же взгляды: в стихах; в подтвержденье этого, свои стихи прочел он отцу, зарубившему воздух руками в такт ритму:

- "Так-с, так-с... - вот и я говорю: превосходно!" М. А., передергивая бородою и брови сжимая, высказывал мягко округлые доводы в пользу научной поэзии; и помянул про Максима Максимовича Ковалевского, отцу когда-то близкого, так что, когда вышел он, с прижимаемым к сердцу цилиндром под выпяченной бородою "не нашенской" стрижки, отец охвачен был старинными воспоминаниями о Париже, о своих завтраках с "юным" Риш-пеном, о Пуанкаре, математике.

- "Это вот - да-с, понимаю: человек приятный, начитанный, много видавший!"

Волошин был необходим эти годы Москве: без него, округлителя острых углов, я не знаю, чем кончилось бы заострение мнений: меж "нами" и нашими злопыхающими осмеятелями; в демонстрации от символизма он был - точно плакат с начертанием "ангела мира"; Валерий же Брюсов был скорее плакатом с нкчертанием "дьявола"; Брюсов - "углил"; М. Волошин - "круглил"; Брюсов действовал голосом сухо-гортанным, как клекот стервятника; "Макс" же Волошин, рыжавый и розовый, голосом влажным, как розовым маслом, мастил наши уши; несправедливо порою его умаляли настолько, насколько священник Григорий Петров его преувеличивал, ставя над Брю-совым как поэта; уже впоследствии, когда Эллис стал "верным Личардою"276 Брюсова, то он все строил шаржи на Максимилиана Волошина:

- "Это ж - комми от поэзии!277 Переезжает из города в город, показывает образцы всех новейших изделий и интервьюирует: "Правда ли, что у вас тут в Москве конец мира пришел?" Он потом, проезжая на фьякре в Париже, снимает цилиндр пред знакомым; и из фьякра бросает ему: "Слышали последнюю новость? В Москве - конец мира!" И скроется за поворотом".

Это - шарж, для которого Эллис не щадил отца с ма-, терью. Сам же с Волошиным был он на "ты"; их сближали и годы гимназии278, и университет, иэ которого ушел Волошин, и семинарий у профессора Озерова; брюсофильство Эллиса его делало бальмонтофобом и блокофобом; вышучивал он и Волошина; из вскх острейших углов Эллис был - наиострейший; а необходима была роль Волошина как умирителя, не вовлеченного в дрязги момента.

Волошин понравился мне, а не Соколов, "Гриф"279, с которым в тот же 1903 год я в "Кружке" познакомился: он сразу оттяпал стихи у меня и отрывки из четвертой "Симфонии": для своего альманаха; он с первых же шагов; ужаснул, опечатку со смаком оставивши в корректуре; напечатал-таки "закат - пенно-жирен".

- "Голубчик, Сергей Алексеевич, что вы наделали?"

- "А что такое?"

- "Да "пйрен" - не "жирен" 280.

- "А я думал, что это вы новое слово создали".

В отрывке том самом мне пальцем на фразу показывал: "И тухло солнце".

- "В чем дело?"

- "Перемените: скажут - "протухло"; исправьте скорей"281.

Он стал появляться у нас в квартире с корректурой; и приглашал на свои вечеринки.

Красавец мужчина, похожий на сокола, "жгучий" брюнет, перекручивал "жгучий" он усик; как вороново крыло - цвет волос; глаза - "черные очи"; сюртуук - черный, с лоском; манжеты такие, что-о! Он пенснэ дья-волически скидывал с праавильно-хищнооо носа: с помор-щем брезгливых бровей; бас - дьяконский, бархатный: черт побери, - адвокат! Его слово - бабац: прямо в цель! Окна вдребезги! Слишком уж в цель: скажут - грубо; так лозунгами из Очкара Уайльда, прочитанного в переводе неверном (в таком, где Уайльд может выглядеть "Виль-де")282, отчетливо он запузыривал так, что и Уайльд - не "уайльдил", а "соколовил".

Мочи не было слушать!

Враждебный к религиям, столоверченьем не прочь был заняться283, как и дамским флиртом; однажды, влетев на трибуну, чтобы защитить Мережковского, он, пнув героически пяткой прямо в доски помоста и пнув большим пальцем себе за спину, в ту сторону, где, пришибленный его комплиментом, сидел Мережковский, бледнеющий от бестактности, дернул он, точно "Дубинушку": по адресу Мережковского и Зиеаиды Гиппиус:

- "Они люди святые!"

Бац - в пол ногйо: и - бабац: себе за спину пальцем большим:

- "Эти люди овеяны высями снежно-серебряного христианства!"

Д. С. Мережковский - так даже лиловым стал; "Гриф", озираясь надменно, с трибуны слетел: победителем!

Точно такие ж обложки он "ляпал" на книги: и марку придумал издательства своего: жирнейшую "грифину", думая, что "Скорпиона" за пояс заткнул он; "Скорпион" - насекомое малое; "Гриф" - птица крупная.

В крупном масштабе он действовал: неделикатность его, точно столб Геркулеса, торчала: в годах; антипод Максимилиана Волошина! Если последнего сравнивать можно с упругим мячом, даже при нападениях не зашибающим, первый, желая друзьям удружить, на их лбы падал палицей.

Стих его был скрежетом аллттераций: точно арба неподмазанная. И сюжеты же! Кровь-де его от страстей так темна, так темна, что уже почернела она; перепрыгивал в "дерзостях" через Бальмонта и Брюсова, а получалась какая-то вялая "преснь". Брюсов брови сдвигает, бывало; Бальмонт же покровительственно оправдывает преснятину эту; он Соколову мирволил, очаровываясь почетом, оказанным "Грифом" ему: "Гриф" был Бальмонтов "вассал": в своем "Грифе"; ну, а в Благородном собраньи ревел он потом радикальнейшими убеждениями адвоката московского; Головину, Ходасевичу и Духовскому весьма импонировал он; Брюсов выглядел аполитично; ну, а Соколов, говоря о царизме, бывало: зубами скрежещет, а черные очи вращает - на дам. Кончил - аплодисменты! Позднее он в Киев привез нас на вечер искусства;284 меня прочалил там; Блока - тоже; Блок мямлил стихи; я, пзть разучась, потерял голос свой от бронхита; Соколов же как примется на весь театр заревать свои стихи "Дровосеки" (сюжет взял из моего "Пепла")285 под визг киевлянок хорошеньких, затрескотавших потом:

- "Соколов-то, - мужчина красивый какой!"

Я, вглядевшись в Соколова, увидел, что - слишком пухлявые у него руки для кречета; и точно под кожу набили ему гагачьего пуха; такого же пуха набили под щеки: глуповато торчали они пузырем; глаза были - пуговки: с дамских ботинок; а лоск сюртука точно вакса.

С эстрады - как кречет; а в кресле домашнем своем - само "добродушие" и "прямодушие", режущее "правду-матку"; не слишком ли? Быывало, он так "переправдит", что просто не знаешь, кидаться ли в объятия и бллагодарить иль грубо оборвать
Страница 53 из 116 Следующая страница