АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 54

; правдк его грубостью, как Геркулесов столб, пучилась.

Имел дар: был - делец, достающий деньгу для издательства и перекидывающий с руки на руку, точно брелоки, журналы: "Искусство" [Журнал "Искусство" вышел в 1905 году; просуществовал, кажется, менее года 28б], "Руно" [Журнал "Золотое руно" стал выходить с 1906 года; Соколов был редактором литературного отдела его около полугода], "Перевал" ["Перевал" - журнал, сфабрикованный Соколовым, выходил с осени 1906 года до осени 1907 года] - были сфабрикованы им, как и издательство "Гриф"; [Книгоиздательство "Гриф" существовао с весны 1903 года, кажется, до войны 287] и - провалены им, как и "Гриф"; но умел добывать себе рукописи: средь талантливых юнцов; прппростится, бывало; дымнет с томным вздохом:

- "Со мною - Бальмонт, Сологуб, Белый, Блок!" Юнец - тает; протянет юнцу портсигар:

- "Трубку выкурим?"

И, не успев опериться, юнец - сидит уже в "Грифе"; посид такой не к добру; ничему Соколов научить не умел птенца малокультурного, хоть и талантливого; загубля-лись "грифята", хирели, ходили с головкой повисшей.

"Гриф" был не умен и не добр; простоватая стать, стать "поэта" и стать Демосфена - лишь видимость; пошлость и грубость, которую он невзначай обнаруживал, были не видимостями.

Не нравился он моей матери; и морщился как-то на него отец; и я, неопытный вовсе, натаскивал на Соколова сабя: ведь - приятели; ведь - "почитателем" держится; не подкопаешься; и все ж - издатель. Нас всех побеждала жена его; с ней он вскоре развелся;288 она мило пописывала: была же - умница, очень сердечная и наблюдательная; но - больная, больная, отравленная самопротиворечием; выглядела же просто мученицей: от "столбов Геркулесовых"; с Ниной Ивановной складывалась настоящая дружба; они дружили с ней:Б рюсов, Бальмонт, П. Н. Батюшков, А. С. Петровский, С. М. Соловьев; и она "арго-навткой" была одно время.



ДЕКАДЕНТЫ



Смущал меня первый пгием декадентов: в квартире у нас;289 чтобы это понять, надо вспомнить: везде, где являлись Бальмонт, Брюсов и Соколов, начинались скандалы; В. Брюсов, умеющий быть безупречным, кусаемый точно злой сколопендрой, порою выкрикивал назло дерзость; Бальмонт несомненно бы выглядел "рыцарем": при Гогенштауфенах, в XII веке; в веке XX казался вполне задиралой: и - немудрено: вид испанский!

Отец же был порох: расхваленный некогда И. С. Тургеневым, споривший с Писемским, с Л. Н. Толстым; он на министров кричал непредвзято; на П. Д. Боборыкина даже в разгаре спора раз графин поднимал; и Брандесу, Москву посетившему , нечто дерзкое закатил он. Доселе все встречи с профессорским миром кончались плачевнейше Для декадентов. Я думал: Бугаев и Брюсов - дуэт роковой; были ж возгласы, что "за такие-с деянья - в Си-бирь-с!".

И притом - видел отец: его "Боренька", уж завлеченный в "скандалы" и бросивший естествознанье для литературы, украден Валерием Брюсовым; Брюсов, как "лесной царь", вырвал у отца сына, болеющего декадентством;291 этт же почва достаточная для внезапного взрыва:

"Позвольте-с!.. Ужасно, что вы пропоаедуете!.. За такие деянья!.."

Того и гляди, что слетит:

"Негодяй-с!"

Кобылинский-Эллис ярился при одном имени "Брюсов" в то время; он видел в нем выскочку, тень бросающую на Бодлера; когда Кобылинский кидался кусаться, то от возгласа "негодяй" - отделяла всего волосинка; "допустим, отец, - думал я, - еще сдержится; эта ж визгливая шавка, оскмлясь при виде Валерия Брюсова, вцепится в фалду ему; и пойдет теребить; его братец, Сергей, будет - то же проделывать".

Тогда отец, густо взлаявши, - бросится им на подмогу.

Да, спор нависал - оскорбленьями, точно плодами созревшими (и хорошо, коль словесными!); вечерс ж не избежать: все последние месяцы я пропадал на журфиксах - у Брюсова, у Соколова, Бальмонта; и Брюсов не раз намекал, что пора пригласить мне его; оставалось: избыть эту муку, она открывала другую: экзамены; вечер назначен был дня за четыре до первого, письменного, испытания.

Кто бцл на вечере, не помню точно; но, кажется, - Эр-тель, Владимиров, Сергей и Лев Кобылинские; мы упросили отца: не взрываться; и он обещал нам: взирать философски на все, что пред ним разыграется:

- "Что ж... я - не мешаю!"

Но "что ж" - поговорка отца, всегда предваряышая крик:

- "Как-с?.. Как-с?.. Как-с?.."

Он, устроив "Содом", излив "Мертвое море" на мненье, над ним с наслаждением перетррал свои руки: блаженствовал носом:

- "Вот... поговорили!"

Звонок: появился отчетливый, вежливый, выпукло как-то внимательный, распространяющий бодрость лукаво и молодо - Брюсов; отчетливо вычерчена была его вежливость: с матерью; сдержанно мил и почтителен даже был он с отцом, ему сыр подставляющим, - тоже "лукаво и молодо"; отец все-то поглядывал на "декадента", приблизивши к нему нос и очки подперев двумя пальцами:

- "Чаю-с... Лимону-с!"

Отваливался на спинку кресла: подстаканный кружок под кружок переталкивал, усы надув; Брюсов, усы надув, как отец, на него зауглил из раскосов татарскими ясно-живыми своими глазами, как будто играя с отцом в кошки-мышки, слова ж обращая ко мне:

- "Вы, Борис Николаевич, - руку, лежавшую за отворотом сюртучным, выдергивал он на меня, - приготовите, - за отворотом сюртука прятал руку, - нам сборник стихов: этим летом".

И тут же углил на отца из раскосов глазами татарскими он, наблюдая, как примет отец предложение это:

- "Мы вас анонсируем!"

- "Да-с, да-с: взять в корне, - не думаю", - перетирал отец руки; и, надув усы, он конфузился, наткнувшись на взгляды матери, означавшие: осторожней!

- "Ну, я не буду: хотел я сказать, что не много найдется охотников, так сказать, эти стихи... Дело ясное..."

- "Мир их прочтет!" - клекотал, точно кондор, готовый к полету над чайною скатертью, Брюсов; отец же с иронией сдержанной переконфуженно на это "мир прочтет" гымкал:

- "Я только хотел..."

- "Будет время, - взлеттал на отца черным кондором Брюсов, - Сергей Александрыч, и Юргис, и я - "Скорпион", - мы будем перепечатывать все сочинения вашего сына: том первый, - рукой рубил воздух, - второй, третий, пятвй".

И руку запрятывал за отворот сюртука; и стрелял озорными, такими живыми глазами - на мать, на отца, на меня и на Льва Кобылинского.

Белые зубы показывал нам.

- "В корне взять", - с недовольством и все же с довольством мымыкал отец, стаканный кружок на кружок переталкивая; мпть сияла довольством, шепча мне:

- "И умница ж этот твой Брюсов: вполне на него положилась бы я".

- "Я рукой и ногою подписываюсь под словами Валерия Яковлевича, - косил Эртель картавый, - схватил он быка за рога".

Бородой и лицом расплывался Владимиров; а Соколв точно палицей бацал по лбам:

- "Это будет тогда, когда в каждой квартире лежать будут томики "Грифа".

Все шло прекрасно; звонок: то -Койранский; звонок: Пантюхов, записавший тот вечер в своем дневнике, что не умел-де я гостей занимать и что это милр-де выходило; отец мой-де - чудак добродушный, шутник незлобивый;292 "слона" Пантюхов не приметил: "шутник добродушный" - вулкан непотухнувший; и чайный стол, точно над отверстием вечно готового огнем забить кратера, жутко висел весь тот вечер.

Звонок: то - Бальмонт, церемонный и скромный, подтянутой позой вошел, обоше всех, цедя:

- "Блмнт", - т. е. "Бальмонт". Сел: молчал.

И отец, растирая ладони, придумывал, чем бы занять его:

- "Так-с... А скажите, пожалуйста, вы в драматическом роде работали?"

- "Нет еще..."

- "Думаете!.."

- "Я - нзн", - т. е. "не знаю".

Тут Лев Кобылинский, как муха к Бальмонту прилипнувший, выпятив в ухо Бальмонту губу:

- "Что, а, а?.." И привязывался:

- "Как вы можете думать так, когда Бодлер и когда Леопарди..."

Отставясь, с налету вцеплялся:

- "А у Малларме, а у Жилкэна, а у Трпстана Корбьера".

Л. Л. Кобылинский в те годы плохим был начетчиком в литературе французской (потом преуспел он); "начетчик" в Бальмонте обиделся: точно укушенный, губы презрительно сжал, раздул ноздри, откинулся, пальцме за серый жилет зацепился, пенснэйною лентой играя, цедил:

- "Все неврн... Все вздор... Отсбятн..." - т. е.: "Все неверно... отсебятинс".

И я видел, как "Лев", в беспредельном волненьи вскочив, с передероом плеча и поматываньем своей лысой головки метался: между столом и стеной; пометавшись, - как овод, опять: на Бальмонта кидался.

"Ну, - думалось, - как по программе: пошла себе трепка; сейчас опрокинутся стулья; все вскочат; отец, громко взлаяв, забывши, что дал обещанье молчать, тоже бросится в свалку; и - будут дела!"

Но - звонок: дверь открылась; и надо же! Благонамеренный провозгласитель истин о том, что зимой идет снег, летом - дождь и что "три" минус "два" есть "один": профессор математикр, Леонид Кузьмич Лахтин!

Отец, человек старых правил, родившийся в тридцать седьмом году, - тот себе виды видал: что ему декадент? Эка невидаль! Сам "декадентил", выращивал каламбурные чудовища Лахтину в ухо; а этот профессор, способный пасть в обморок от нарушенья одного параграфа университетского устава и мало-мальски необщего мнения, - этот, пожалуй, домой не вернется: умрет, сев на стул, от обиды и страха, что встретил "подобное общество", да еще - где?

У своего уважаемого "учителя"!

Силой устава заклепан бы Леонид Кузьмич в жесть, из которой выделывают самоварные трубы.

И - да: сев, он порозовел от стыда; и даже забыл, с чем явился: ни звука, ни взгляда, ни вздрога губы!

Кобылинский, белея, оставив Бальмонта, метался от печки к стнне; вдруг, поймавши меня за рукав, оттащив и затиснувши в угол, губой полез в ухо:

- "Нет, - а? Бальмонт - вот нахал! Что, что, что - понимаешь? Да я..."

И слюною обрызгивал.

И снова к столу подскочил, стал задорно пощипывать усик, прислушиваясь, как Брюсов, укушенный самоуверенным голосом братца Сергея, некстати пустившегося
Страница 54 из 116 Следующая страница