АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 55

нам доказывать на основании данных, почерпнутых им у философа Лотце, что Гиппиус пишет невнятицу, - Брюсов, лоб сморщив и руки сложив, явил вид скорпиона, задравшего хвост и крючком черным дергавшего.

- "Вы, - нацелился он на Сергея бровями, вдавив подбородок в крахмал, - вы есть..." - вздрогнул от злости он, бросив какую-то резкость, определяя Сергея.

И снова откинулся - спиною в спинку; затылком - за спинку; казалось, блаженствовал злостью, метая глаза на нас, белые зубы показывая потолку.

И я ахнул: Сергей, бледный, бритый, вихром бледно-желтым метающий, - видимо, собирался ответить еще большей резкостью: оба, руки сложив на груди, вызывающе выпятились друг на друга.

Но тут Лев Кобылинский взорвался, как бомба; два "братца", обыыноя вляющие только зрелище псов, закатавшихся с визгом в условиях перегрызания горла друг другу (за Шарля Бодлера брат Лев и за Лотце Сергей), - как затявкают оба, как вскочат восьмерки описывать вокруг стола, средь которого Брюсов, скрестив на груди две руки, являл вид скорпиона, дрожащего черным крючком, записывавшим восьмерки за братьями.

Редко, короткими всхрипами он их жалил, и жалил, и жалил, оскаливаясь и метая татарские очи на мать, на отца, на меня - в той же позе скрещения рук на груди; иногда он закидывал голову, с дикою нежностью жало всадив; и начинал перекидываться своим корпусом справа налево и слева направо, как бы приглашая всех нас упиваться блаженством: от вида укушенных братьев; и снова ужаливал их, блистал нам глазами без слов:

"Агония!.. Яд - действует!"

А Леонид Кузьмич Лахтин, малиновым став, свою голову, как у скопца, малобрадую, скорбно повесил; и носом уткнулся в стакан, глаза вылупил на загогулины скатерти, точно жучок, представлявшийся мертвым: ни звука, ни взгляда, ни вздрога губы!

Сути спора не помню; остался набор величайших бессмыслиц, выкрикиваемых и братцем Сергеем, безусым, безбрадым, и Львом Кобылинским, ставшим черным, подскакивающим и злым паучишкою; такие ж бессмыслицы стал выкрикивать Брюсов, ценитель поэзии Пушкина и критики Белинского:

- "Ха... Пушкин - нуль: перед Гиппиус?.. Фразой одною Ореус [Ореус - фамилия поэта, писавшего под псевдонимом Конбвского; в начале века] побьет том Белинского 293. А Николай Ченрышевский есть... Ха..." [Брюсов сам отмечает в "Дневниках" свою склонность говорить "нарочно"294]

Нежный взгляд (от иронии, от издевательства дьявольского) - на Сергея.

Все рты раззевали растерянно; даже Бальмонт присмррел, только Мишенька Эртель, пытаясь мигить разгасив-шихся спорщиков, поднимал от угла свой картавенький голос, подписываясь одновременно и рукой и ногой: под словами всех трех; да отец, вопреки ожиданью не бросившийся на подмогу братьям, сраженный дикою кароиною спора, побившего все рекорды, как знаток "в сих делах", подпирал очкии, с видом, каким наблюдают сраженье тарантулов в банке, поставив ее пред собой и весьма наслаждаясь.

С лукавством оглядывал нас, приглашая к вниманию, как бы восклицая:

- "Прекрасные-с спорщики!" Спор - в его стиле!

Вдруг Лахтин - жучок, представлявшийся мертвым, - взлетел и, едва попрощавшись с отцом, свою голову скопческую бросил носом в пол; и - прочь, к двери: ни звука, ни взгляда, ни вздрога губы! Он - исчез. Увидавши тот жест, Кобылинские - тоже в двери за ним: ни с кем не простившись, наткнувшись в передней на тройку веселых, вполне добродушных и запоздавших блондинов; как ангелы мира, они вошли в дверь: Поляков, Балтрушайтис и Перцов, в Москве оказавшийся.

Вечер окончился очень приятно; В. Я. Брюсов, став тих, кап овечка, проворкотал на прощанье отцу что-то очень приятное; он мог быть шармером: старушек пленял, воркоча им под ухо баллады Жуковского; отец, пленившийся декапитированьем двух гораздых до спора бойцов, свои руки развел, проводив "декадента"; сл укавым довольством покрикивал нам:

- "Этот Брюсов - преумная, знаешь ли, бестия!"

Точно присутствовал он на турнире, где Ласкер Чигтрина и Соловцева (партнеров отца) уничтожил.

И думалось:

"Ну, пронесло!"

На другой день - письмо В. Я. Брюсова: матери: он просил его извинить в том, что был в ее доме он очень груб с Кшбылинскими: "Но эти братья - несносные братья", - запомнилась фраза письма;295 я о них беспокоился мало; им подобного рода спор - был нипочем; каждый день они где-нибудь бились.

Гроза для меня надвигалась: государственные экзамены!



ПЕРЕД ЭКЗАМЕНОМ



Весна 1903 года отметилась мне изменением облика; всюду запел, как комар, декадент; стаи резвых юнцов, как толкачики, борзо метались в "Кружке"; расширялись заданья издательские "Скорпиона"; уж "Гриф" тараторил весенней пролеткой от Знаменки; три объявились поэта: Волоши,н Блок, Белый; четвертый грозил появиться в Москве: Вячеслав Иваноу; Бальмонт, появись, запорхал по Арбату; В. Брюсов писал в "Дневниках": "Познакомился с... Ремизовым" - и еще: "У меня был Леонид Дмитриевич Семенов..." Брюсов писал из Парижа о встрече своей с Вячеславом Ивановым: "Это настоящий человек... увлечен... Дионисом...";296 студент еще, Зайцев, Борис Константинович, - объявился писателем.

Литературные поросли!

И начиналось решительное изменение вида тогдашней Москвы: уже трамвай проводился; уже ломались дома; появились, впервые, цветы из Ривьеры; являлась экзотика в колониальных магазинах: груды бананов, кокосов, гранат; появились сибирские рыбины странных сортов; населенье - удвоиломь; запестрили говоры: киевский, харьковский, екатеринославский, одесский.

Уже разобщенность кварталов сменялася их сообщением: пригород всасывался в центр Москвы; тараракала громче пролетка; отчетливее тротуар подкаблучивал; вспыхнули вывески новых, глазастых кофеен; и скоро огнями кино, ресторанов и баров должны были вспыхнуть: Кузнецкий, Петровка, Столешников и Театральная площадь, где новоотстроенный дом "Метроподь"297 должен был поразить москвичей изразцовыми плитами: Головина.

И родимый Арбат не избег общей участи: переменялся и он; еще - тот, да не вовсе; дома, формы - те же, а не с тем выражением окна смотрели вчерашних дворянских построечек на раздувавшихся выскочек, новые постройки, покрытые лесами; домочки вчерашнего типа - "Плеваки", "Бугаевы", "Усовы" и "Стороженки"; недавно - какой-нибудь эдакий двух-с-половиной-этажный фисташковый "крэм", "Алексей Веселовский", пузатоколонно зачванясь кудрявыми фразами кленов, его обстоящих, беседу вел с флигелем "кафэ-брюлэ", "Стороженкой" пустейшими грохами старых пролеток; с подъезда же два лакея тузили ковры выбивалками: "У Грибоедова... Топ-топ... У Батюшкова". Дом напротив, с угла, "Николай Ильич", - спорил ("Шаша-антраша" [Шутливая поговорка Стороженки, обращаемая им к нам, когда мы были детьми]) - шумом кленов; "тара-татпта: прочитайте Потапенку", - говорил он громом пролетки.

Теперь особняк "Веселовский" был стиснут лесами домин "Рябушинского", с розой в петлице, желавгего вещать с трубы семи-шестиэтажного дома: "Потапенко, Батюшков? -Э ка невидаль: я вам Уайльдом задам: по задам!"

"Николай Ильич" - сломан был: яма разрытая - вместо особнячка; так дворянско-профессшрский, патриотический, патриархальный уклад отступал пред капиталистической, шумной, интернациональной асфальтовой улицей; Прохор, единственный наш всеарбатский лихач ("Со мной, барин, Борис Николаевич: Боренька-с"), вытеснен был раззадастою стаей лихих лихачей, ограблявших прохожих: у "Праги" [Ресторан на углу Арбата и Арбатской площади].

Пропал вид размашистый, провинциальный; центр переполнялся коробочным домом о пять и о шесть этажей; угрожал стать собранием грубых кубов: с трубами (кубы да трубы).

Прошло пять-щесть лет: и зафыркали всюду авто; проюежали трамваи; пропала исконная конка, таскаясь еще по окраинам; и трухоперлый забор, выбегающий острым углом между двух перекрещенных улиц, исчез - на Мясницкой, на Знаменке; клены срубились; витрин электрический блеск, переливы пошли; и - сплошная толпа, под зеткальной витриной - с муарами, с фруктами, с рыбинами; везде - ртутный свет, синий свет, розовый, белый, как день! И квадратные колесоногие туловища с колесом впереди и с клетчатой кэпкой шофера явились перед ресторанами; черт знает что: не Москва!

Такой стала она: через пять-шесть-семь лет!

И такой начинала она становиться уж в 903 году, выпуская на улицы даму в манто, обвисающую от плечей дорогими мехами и перьями, падающими от затылка ей за спину, почти до места, недавно турнюром украшенного: он - исчез.

Незаметно зима убежала; Страстную неделю пролетка пробрызгала лужицей; с первою пылью и с первою почкой - расхлопнулись окна; и красные жерди набухли; и барышня шляпкой на крыльях, - на птичьих, на крашеных, красных, - летела, как сорванный с ниточки газовый шарик, с "лала" да "лала"; и глазенками милыми сопровождала весенний мотивчик, певаемый в дни, когда почки щебечут: про свой листоршст.

Весна плодотворна приплодом - коров, поросяь, настроений и рифм, и чирикоя из кустика, и чижиков бледно-зеленою песнью: из пресненских садиков.

Все покупали по тросточке, чтобы коснуться земли: окончанием тросточки, точно протянутым пальцем; а двух пяток - мало; тоска: о взыскуемой пятке, о третьей, есть тросточка; мысль эту мне развивал убежденно Сергей Кобылинский, ее прочитав: у философа Лотце.

Запомнились мне почему-то весенние дни пред экзаменами, когда, сидя нсд книгою, ловишь ввеваемый воздух: из форточки; где-то затрыкало томной гитарой про очи, про черные; 298 и уж глазеют в зажженные окна: влюбленно и нежно; и кажется: эти два домика, вдруг побежав от заборов своих, - подбегут: поцелуются; даже из окон подвальных, откуда людей не видать, - а видать сапоги, - быстро выфыркнет кот: разораться над крышей.

Гармоника где-то рассказывает о таком о простом, о знакомом: и в ней - что-то страстное, страшное.

Видно, весною и любят и губят.

Меня ж погубили экзамены.



Глава третья



РАЗНОБОЙ



ЭКЗАМЕНЫ




Страница 55 из 116 Следующая страница