АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 56

Государственноее испытанье на физико-математическом факультете - это не шутка. Но - мсерть Соловьевых, знакомства, журфиксики, лирика, страх за отца, - словом: все полугодие я не работал: в музеи свои не ходил, костяков не ощупывал.

И что там мнемоника!1

Отец особепно за меня волновался:

- "Ты, в корне взять, - ведь весь год, в корне взять". И шел, охая, от меня, и помахивая руко;ю я же знал, что значило в "корне взять": в корне взять - не учился. А то, шагая со мною, издалека наводил меня на мысль об экзаменах:

- "Ну там, решил, что литература... Писатель, ну там", - и поглядывал сквозь очки с добродушною болью; с надсадкой прикрикивал:

- "Естествознание, мой дружок, всегда пригодится... Впрочем, я... Как знаешь сам".

Эти внезапные подходу ко мне с внезапным отскоком: меня волновали.

Я, как географ, был должен налечь на метеорологию, на географию, на динамическую геологию; знал из последней отдел о размыве; как специалист, мало знающий свои науки и знающий более химию, не относящуюся к специальности, чувствовал очеоь неважно себя.

Ряд томов: толстый "Паркер" [Учебник], "Сравнительная анатомия" 2 или - 500 с чем-то, почти что петитом, страниц, переполненных схемой скелетов, не одолеваемых памятью: брз изученья в музее; не вызубришь и геологии - два толстых тома: 500 странмц том динамической, одолеваемой просто; 500 - исторической, с перечислением пластов друг под другом: по стрснам, периодам; к ним - ископаемые организмы, находимые в каждом; метеорология, или учебник Лачинова3, - тоже 500 страниц; кажется, что зоология, или учебник Бобрецкого4, - тоже 500; анатомия и физиология тканей растительных, химия и физиология; - курсы отдельные.

Я ощущал: стрекозою пропевшей всю зиму себя5.

Уж уехала мать; мы с отцом проживали в чехлах; он ослаб: задыхался, томился в своем полотняном халатике, хватался за пульс. Как тут работать? А надо.

Подставивши спину друзьям, я уселся за Паркера: Мензбир, гроза, - не щадил; до первых экзаменов я изнемог, кое-как одолевши программу, которой один лишь билет, череп рыбы костистой, преследовал бредом.

Одно облегчало: экзамен - за письменным следовал; к письменному не готовились; время же - давалось: три дня; этот письменный - форма; тетради ответов хранились под спудом года; с них и списывали; взяв билет, отправлялись к студенту с тетрадками (свой - в каждой группе); взяв стереотип, с него списывали; это делалось перед комиссией,м олча глаза опускавшей; Анучин просил: до экзамена: "Дали бы мне посмотреть трафареты: в них вкрались ошибки; весьма механически списывают".

Получив свой билет, - "Дождь, град, снег, гололедица", - переписал на "весьма".

Испытание письменное выручалт: семь дней подготовки; и я, к изумлению, курс анатомии все ж одшлел, педан-тичнейше следуя методу запоминанья, который придумал себе: перед каждым экзаменом засветло я раздевался,к ак на ночь; и мысленно гнал пред собою весь курс; и неслись, как на ленте, градации схем, ряби формул; то место в программе, где был лишь туман, я отмечал карандашиком; так часов пять-шесть гнался курс; недоимки слагали-ся в списочек; в три часа ночи я вскакивал, чтоб прозубрить недоимки свои до десятого часа, когда уходил на экзамен; вздерг нервов, раскал добела ненормально расширенной памяти длился до мига ответа; ответив, впадал в абулию:6 весь курс закрывался туманом.

- "Я не терплю этого декадентишки", - Сушкин шипел про меня: до экзамена; "тройка", полуенная у него, - мой триумф!

Вспоминаю стол, крытый зеленым сукном, над которым, как мертвая морда мартышки, помигивала голова Тихомирова, ректора, спрашивавшего пустяк и с "весьма" отпускавшего; вот головп, как гориллы, М. Мензбира - с зеленоватым лицом, с черным встрепом волос; точно лаялся он на студента, неслышно бросаясь вопросами; около него - широкоплечий, матерый, совсем полотер в пиджаке, без студента тоскующий Сушкин, доцент-ассистент; он кабаньими глазками ищет себе подходящую жертву из тех, кто, стащивши билетик, готовится за малым столиком, пережидая, когда Тихомиров отпустит студента: бросались к нему чуть не по двое; шли и к Мензбир,у который - опасен; а Сушкин без дела сидел: от него все улизывали; кого сцапывал, с тем пыхтел долго; тяжелое, одутловатое, красное, точно в подтеках, лицо; губы, ломти, в светлявой растительности, передергивались и кривились; мясистый, багровый носище; и - сентиментальные, злые глазеночки: не то гусиные, не то кабаньи!

Я, взявши билет (полость носа у млекопитающих), ахнул от радости: без подготовки мог жарить; моргал очень весело на заморгавшего Сушкина, ждущего жертвочки; Сушкин меня поманил: "Не угодно ль со мною?" Я пошел. Тотчас мордища всиыхнула адскою радостью, уже нее пряча намерений.

Сев рядом с ним, - забарабанил; он слушал доклад о строеньи носов и ноздрей: у ланцетника, рыбы, рептилии; когда я дошел до лягушки, - прервал:

- "Ну, а как развиваются ноздри зародыша?"

Я проглотил свой язык: это ж не анатомия, - а эмбриология, нами не пройденная! Даже Паркер молчит в этом пункте; вопрос повисал без других, наводящих; я импровизировал, но где ж нам знать. Мы Огнева не слушаали. Дьявольски перетирая ладонями, Сушкин к вопросу прикалывал; и, веселясь красным носом, с пошипом бросал полуфразы: невежда, папашин сынок; выражаются членораздельно и внятно (намек на "Симфонию"); я знал, что проваливаюсь: по огневскому купсу; отец - пррдседатель; и - жаловаться невозможно. Сушкин это учел; даже если позвать председателя, этот доцент будет ставить вопросы: на грани непройденного; спец сумеет всегда провалить; этот даже не валит, а рушит; мы зловеще молчали; и даже Мензбир удивлялся молчанию, вытянул губы под ухо мучителя; они шепталися.

Сушкин с издевкою повернулся ко мне:

- "А ну-с", - перетер свои руки он, под потолок пе-ремигивал.

И мне мелькало: "Сейчас доконает он черепом рыбы костистой!"

- "Валите об артериальной системе зародыша в соотношении с матернею системой и об утробном дыхании".

Головоломка не хуже костистого черепа! Этот вопрос попал в список моих недоимок; и спец на вопросе подобного рода собьется; я шептал: под зловещий посапик: ни звука в ответ, когда я замолчал; помолчав, продолжал; и мелькало: вру, вру?

- "Так-с!" - и "три" вковырнулося; замысел Сушки-на рушился.

Двадцать семь лет срдрогаюсь я, припоминая получасовое знакомство свое с "академиком" Сушкиным; [Сушкин стал академиком 7] а через месяц уже, обсуждая кончину отца с Тихомировым, я пережил Неприятный момент: Тихомиров, взглянув на меня, удивил вопросом:

- "А что у вас там приключилося с Сушкиным?" Стало быть, - был разговгр обо мне! Но... но... что мог ответить я "превосходительству", ректору, врагу Мензби-ра и, стало быть, Сушкина? Ответ обернулся б доносом; и я - промолчал; Тихомиров отметил молчанье пожимом плечей:

- "Странно, - он закосился на рой шелковичных червей на отдельном столе, копошившихся из листьев скорционера [Листьями скорционера питаются эти черви] 8, - вы мне отвечали отлично".

Отличный ответ - зоология: те ж костяки, но в ином освещении.

И физиология шла на "весьма"; Лев Захарович Моро-ховец читал анекдотически; шумный, безбрадый кругляк перещелкивал пальцами над зарезаемой в жертву науке собакою, руки простерши с веселеньким криком: "Бедняжечка, - мы перережем ей нерв!" Он являлся на первую лекцию в сопровождении двух служителей, с охом, кряхтом тащивших носилки с томинами; раки к носилкаа, с приятным расклоном кидал:

- "Господа, - полный курс физиологии". Рявк, полный ужаса!

С новым подщелком подскакивал к столику; и на трех-томье показывал:

- "Этт - ракурс курса!" Вздох облегчения!

- "Но можно сделать ракурсик ракурса, - он схватывал том Ланду9. - Я читаю вам в этих пределах".

Рявк, полный веселости: аудитории!

- "А для экзамена, - схватывал тощую книжицу и потрясал ей к восторгу всех нас и себя самого, - это вот!"

Да и в книжицу всыпал-таки анекдотики; так что беседа моя о лоханочках почечных с ним - взрывы хохота.

Пятиминутное же посиденье с профессором химии Н. Д. Зелинским, которому сдал я экзамен на право зачислиться в лабораторию еще прежде, - приятное дело; меня, побеседовавши, отпустил: при "весьма"; с Тимирязевым тоже мы кончили быстро ("весьма"); впечатленье от Сушкина сгладилось; а впереди два не страшных экзамена: метеорология и география - вместе; Лейст, дураковатого вида бородач, говоривший с акцентом, устраивал перед экзаменом свой семинарий; взяв в руку программу, ее излагал, представляя студента, "весьма" получающего; записавши немногие трюки, - справлялись легко.

На беду, оказались в Москве Мережковские;10 мои свиданья с ними упали в часы семинариев; видеться ж - должен был; все же попау на один семинарий, прослушавши два-три билета, стал тихо выкрадываться; Лейст, увидев меня, отвергающего его помощь, узнавши, в глубоком молчании сопровождал меня мстительным взглядом; я понял: уход отольется; Лейст принадлежал к зубы скалившим на "декадента"; и кроме того: зуб имел на отца - за подтруниванье: де Демчинский обставил Эрнеста Егорыча в "Климате"; [Метеорологический журнал, издававшийся в 1902 - 1903 годах 11] профессор отнесся всерьез к этой шутке.

Уход с семинария, шуька, "Симфония", - все отлилось; и "барометр", билет, уже сданный когда-то профессору Умову, не облегчил: побеждая в труднейшем, на легком мы ловимся; Лейст перепутывал брошенным роем вопросов, рыча, не давая мне сообразить: выбивая вопросом вопрос, он в вопрос выбивающий третьим вопросом валил с потрясением мстительным волосяного покрова.

- "Вы думаете, что на "тройку"!.. Я вас поздравляю... Пусть кто-нибудь ставит: не я-с... Ну-с?.. Вода-с закипает при скольких же градусах?.. А?"

- "При нуле!"

Тут вскричали, кидаясь друг к другу и перебивая друг друга: обмолвка, сорввашаяся с языпа, - не ошибка; а он утверждал, что - ошибка; так, бросив "барометр", пустились исследовать принципы
Страница 56 из 116 Следующая страница