АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 57

знмнья и "нуль", пока в спор не вмешался патрон мой, Анучин, уже отпустивший студента и ухо пгидвинувший к нам; и к нему я и Лейст повалились на грудь; Лейст с "нулем"; я же - без; а Ану-чин, хватаясь за красный свой нос, пометался меж нами лисичьими глазками, слушая с полным неверием: Лейста, меня. Лейст зафыркал:

- "Так экзаменуйте его: я - отказываюсь!"

- "Ну-ка, что у вас там? - добродушно отшмякал губами Анучин. - Барометр? Рассказывайте!"

Я прекрасно ему рассказал то, чего не мог высказать Лейсту; он с той же ленцою прошмякал вопросами по географии: что-то о градусной сети Меркатора 12, о цилиндрической сети, конической; факт отвечанья ему по чужому предмету, свидетельствуя о сплошном обалдении Лейста меж "двойкой" и "тройкой", Анучин решил: ну, допустмм, что метеорология - "два"; география - "пять", "два" плюс "пять", разделенные на два предмета, есть общая "тройка".

- "Согласны?"

- "Пусть так!"

С облегчением шел я домой; дом а- казус; отец: как барометра не понимать? Лейст - дурак!

- "Метеорологи - разве ученые-с? Лунные фазы Дем-чинский учел... Бородач - не учел-с!" - он кричал, задыхаясь; до смерти покрикивал:

- "Вот геология, - дело иное: наука... А метеорология - что-с - ерунда-с! Бородач этот думает... А?.. Скажите?"

Последняя ставка - палеонтология и геология: Павлову; я не боялся: и все ж не хотелось при "тройке" остаться; я Павлова знал; он связался от детства с подарками, американскими марками: мне; подготовка - достаточная все же: предмет - два предмета, иль 1200 страниц; из них минимум страниц 500 - перезубр: для не спеца.

И я и отец расклеились: я - от своих опытов с памятью; он - от толканья экзаменов в двух отделеньях его факультета; экзамены у математиков - раз; у нас - два; там он казался таким молодым и здоровым а дома - синел, иссякал, задыхался, хватаясь за пульс; Кобылинский позднее рассказывал мне:

- "Забегаю, - тебя дома нет; Николай же Васильич, в халатике, жалуется: "Душит, вот!" - и бьет в грудь".

Мне - не жаловался, видя, как я измучен; и гнал все от книг:

- "Брось, брось, Боренька, шел бы к Владимировым!" И я шел - на час, на другой: поразвлечься эскизами друга, романсами Анны Васильевны; в то время Владимировы переселились в Филипповский, что при Арбате; в университет мой путь лежал мимо них; и перед экзаменами, утром, я заходил за В. В.; его мать отправляет, бывало, нас:

- "Ну, сынки, - в путь-дорогу!"

И высунется из окна, и махает рукою, и ждет возвращения; на экзамене, отделавшись раньше Владимирова, жду его; и оба мы ждем раззрешения участей А. С. Петровского, А. П. Печповского, С. Л. Иванова и черноусого, злого от страха Вячёслова; зубы подвязывал он; и, держась за живот, наседал на отца: непременно провалится он; отец журил этого черноусого мужа, едва ль не толкая к столу:

- "Не имеете мужества, ясное дело, порезаться?.. А еще муж!.."

И следил, из-за кучки студентов топыря свой нос, как Вячёалов зарезывается; оказалось: не резался он; и отец мой встречал поздравиительным рявком его:

- "Сами видите, а - говорите!"

Так страхи Вячёслова, судорожное замканье Петровского и глуховатость Печковского ведомы были отцу; я, бывало, едва мигну ему на Печковского, вспухнувшего и конфузящегося признаться в своей глухоте, как отец, уже тарарахая стульями, гиппопотамом несется к столу, чтобы экзаменатору в ухо вшепнуть с громким охом:

- "Он - глух-с: вы бы, батюшка, громче его!"

Вот отпущен Печковский; и мы несемся галопом кентавров в Филипповский, где ожидают - чаи, Митя Янчин, студент-математик, ждет: "Как сладко с тобою мне быть", романс Глинки.

Вот палеонтология и геология: "пять", а отец, засиявший от радости, руки разводит:

- "Ну, Боренька, - и удивил ты меня: таки эдакой прыти не ждал от тебя; ту же, в корне взять, год пробал-бесничал; прошлое дело!.. Диплом первой степени - все-таки-с!13 Ясное дело: да-да-с!"



СМЕРТЬ ОТЦА



На другой день отец объявил, что он едет со мной на Кавказ: полечить свое сердце; и кромк того: у него был участок земли вблизи Адлера; участок тогда - пустовал; чеьверть века назад раздавала казна почти даром участочки профессорам; "тоже - собственность", - иронизировал годы отец; но проект черноморской дороги взбил цены на землю; отец торопился участок продать; сердце екнуло у меня; я понял намерение: чувствуя смерть, нас хотел обеспечить;14 и вот загорелся: скорей на Кавказ! Я был в ужасе: в эдаком-то состоянии? Доктор Попов, друг отца, покачал бородой: "Поезжай, брат, в деревню!" Прослушавши сердце отца, ог - такой весельчак - мрачно крякнул; рукою - по воздуху: "Плохо!"

Услышав, что плохо, отец заспешил: все описывал горы, Душет, где родился; мне думалось: просится в смерть.

В эти дни говорил с сожалением:

- "Долго, голубчик мой, ждать окончания курса; даи - труден путь литератора: существовать на строку! Это, ясное дело, - разбитые нервы; Петр Дмитриевич Боборы-кин талант потерял; стал журнал издавать; просадил двести тысяч, чужих; и выплачивал долг лет пятнадцать: романами; выплатил - ценой таланта; да-да-с! Что же это за путь? Притом, Боренька, - бегал в испуге глазами он, - твоя-то ведь литература для кучки; ну где ж тут прожить? Измотаешься! - Вдруг просияв: - Облегченье мне знать, что естественный кончил ты; как-никак, а - диплом есть; в крайнем случае вывернешься!"

Вдруг забыв, что еще я студент, он к портному тащил, мне заказывать партикулярное платье: "И осенью-с - фрак: молодой человек - да-с - иметь должен - фрак-с, шаеоклак-с!" 15

- "А зачем?"

- "Так-с! Все может случиться", - и глазки опять начинали испуганно бегать.

А мне сердце щемило: он хочет при жизни, пока деньги есть, обеспечить меня одеждой; не верит в "студента"; и знает, что смерть у него на носу.

Разговоры, поездки к портному и сбор - меж экзаменами; математики еще не кончили; да и дипломы еще не подписаны им; я в ожиданьи сидел вечера у Владимировых; возник план: покататься на лодках в Царицыне; были: Владимиров, А. П. Печковский, Погожев, Чиликин, Иванов; каталися блещущим днем по прудам; по развалинам лазали; тешились перегонками; но сердце екало: "А что с отцом?" Стало ясно: припадок, последний! Он - ждет там, а - я?

- "Да что с вами? Оставьте!" - бурчал мне Владимиров; но я спешил и засветло все же вернулся; звонил с замиранием сердца; отец отворил:

- "Что ж ты так мало гулял?"

Он шел в клуб.

На другой день, под вечер, ушел на последнее он заседание, где прозаседал часов пять; подписал нам дипломы; к вечернему чаю пришел Василий Васильич Владимиров; невзначай завернул Балтрушайтис; в двенадцать - звонок: отец - тихий, усталый, задумчиво-грустный; и в клуб не пошел, изменяя привычке; уселся в качалку в сторонке от чайного столика, тихо раскачивая головою одною ее, благосклонно прислушиваясь и не вмешиваясь; он смутил Балтрушайтиса, тоже - когда-то стуюента-естественника.

Гости к часу ушли; мы с отцом побеседовали; он продолжал тихо радоваться, просияв не без грусти и превозмогая усталость; я поцеловал на прощанье его; он сидел в той же позе, в качалке, раскачивая подбородком ее; я в двкрях на него обернулся; и - видел: тот же ласковый взгляд и кивок, - как прощаьный, как благословляющий грустно, как бы говоривший: "Иди себе: путь жизни труден!"

Часов эдак в пять просыпаюсь; и не одеваясь - в столовую, чтоб посмотреть на часы; возвращаясь к себе коридором, я видел в открытую дверь кусок комнаты; в нем фигурочка в белом халатике: сгорбленно ложкой в стакане помешивала: "Принимате лекарство!" Не раз я утрами отца заставал копошащимся: все не спалось.

Я лег: и - заснул.

Мне привиделся сон: кто-то стонет; я силюсь прервать этот стон; но свинцовая тяжесть как валит меня; стонали ж все жалобней: недопроснуться! Вдруг - с постели слетел, не во сне, потому что хрипели ужасно! В отцовскую комнату бросился!

В том же своем затрапезном халатике, одной ногой на постели, другой на полу, запрокинулся он, отсидевши, как видно, припадок, который пытался лекарством прервать; я склонился к уже не внимающим полузакрытым глазам; хрипом дергалась грудь.

- "Папа..."

Грудь передернулась, грудь опустилась; пульс едва теплился: кончено; вынесся к спящей кухарке: "Попова!" Но не для спасенья, а - чтобы быть с ним вдвоем, без свидетелей; сам запер дверь; в кабинетик вернулся; сел у изголовья: не стало его; а лежит, как живой! Засветилось лицо, как улыбкою сквозь кисею; продолжала по смерти свершать свою миссию светлая очень, шестидесятишестилетняя жизнь: утешитель в скорбях! Было строго и радостно, будто он мне говорил выраженьем: "А ты не тужи: надо радоваться!" И в последующей суматохе мне было уже не до прощагья, которое стало в годах мне - свиданьем по-новому: встречей с живой атмосферой идейного мира его16.

Было странно сидение сына в восторге над прахом отца, когда доктшр Попов влетел в дверь.

- "Ну, я этого ждал", - мне отрезал он скороговоркой.

- "Я тоже!"

- "За партой сидели: пятидесятипятилетняя дружба! Мужайтесь! - хватил по плечу. - Мать в деревне? На вас это свалится!" - хлопнул меня он с прирявком веселым; и бросился в двери; в дверях поперхнулся рыданьем; в дверях же стоял в сюртучке человечек с пристойною маской: "Бюро похоронных процессий". Каким нюхом вынюхал? Вел себя точно хозяин.

Я с этого мига - ни свой, ни отца: добысание денег (две тысячи, спрятанные в толстый том, лишь через полгода мне высыпались), ряд расчетов - кому, что и сколько, - отчет Тихомирову, сколько истратил: университет хоронил; выбор места могилы; и переговоры - с монахинями, с хором, с причтом, встречание профессоров, из которых иные мне совали два палльца и били глазами в ланиты, как будто отца укокошил; меня оттесняли от гроба, как вора, забравшегося не в свой дом, а не того, кто из нашего дома мог этих невеж удалить. Не до этого было мне: где-то за спинами их карандашик губами замусливал
Страница 57 из 116 Следующая страница