АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 6

"А у вас интересно", - говорили не раз случайные посетители моих воскресений 1903 - 1904 годов; эти случайные посетители были гостями матери; и иные из них были некогда посетителями отцовских журфиксов; но они постепенно притянулись к нам.

И бурное веселье царило на собраниях у В. В. Владимирова, куда попадали вместе с мглодежью и знакомые мстери моего друга, и просто случайные посетители.

Попавшие просились бывать; аргонавтический центр обрастал партером из приходивших на Эллиса, Челищева, Эртеля; спор, стихи, чередующиеся с эскападами Челищева и Эллиса, великолепное исполнение романсов Глинки А. В. Владимировой, - все являло комедию "Дэль артэ", необычайную в среде, где журфикс - законом положенные часы для совместного иживания скуки.

А С. Л. Иванов - умницп, с наукой в груди, с интересами к педагогике; не сухарь, а каламбурист, подхватывающий дичь и раздувающий ее до балаганного гроха; в перце его жил Раблэ, поданный под соусом Эдгара По, которого он вряд ли читал, отдавая свободное время науке; высокий, шест с набалдашником, вооруженным очками, бледный, худой, угловатый, произносящий с невозмутимой серьезностью вещи, от которых бы пал и слон.

Не забуду его "галопа кентавра" мимо стен Девичьего монастыря - к прудику: руки - в боки, глаза навыкате, щеки - пузырем; черная морщрнка, перерезающая лоб: точно спешит на кафедру; "ученый муж" - инсценироввщик моих стихов о кентаврах; мы их разыгрывали в подмосковных полях по предложению С. Л. Иванова с таким тщанием, точно кентавр - биологическая разновидность, которого костяк поставлен в Зоологическом музее; юмор его - внесение докторальности и критической трезвости в чушь; и чем она чудовищней, тем проще, доричней говорил о ней С. Л. Иванов; так дело обстояло и с кентавром: и "кентавр" в исполнении Иванова был тем именно, который вам хорошо известен: по полотнам Штука.

В. В. Владимиров, питавший слабость к Иванову, загоготав, расправив бороду, пускался, бывало, за ним вскачь по направлению к Воробьевым горам.

А молчаливый, с виду сухой, рассудительный, будущий преподаватель математики Д. И. Янчин (сын известного педагога)! Он резонировал чуткостью; этим резонансом стал нкм необходим.

А Н. М. Малафеев, из крестьян, воловьими усилиями умственных мышц, беэ образовательного ценза пробившийся к проблемам высшей культуры, крепыш с норовом, являющий в капризах крепкого нрава сочетание из Гогена с Уитманом на русский лад, народник, умеющий показать Глеб аУспенского, умеющий нас привести к сознанию, что и Златоврстский - художник. С умом, с тактом вводил Михайловского, Писарева и Чернышевского в темы "сегодня"; не вылезал из нужды; под градом ударов бился за право окончить медицинский факультет и уехать в деревню: служить народу; эту программу он выполнил; след его погас для меня где-то в глуши; вижу его, как наяву: высокий, широкоплечий, кряжистый, с каштаново-рыжавою бородой, с лысинкой; косился на всякого "нового", попадающего в наш круг; не выносил позы; отдаленный привкус дэндизма приводил его в бешенство; он был культурником-демократом, не переносящим "барича"; старше многих из нас, он был всех проницательней в просто жизни; ощупав в ком-нибудь уязвимую пяту, выходил из угла; вытянув большелобую, упрямую голову, гркбо раздавливал им испытуемую пяту своими дырявыми сапожищами.

А когда я начинал доказывать что-дибо ему неясное и он чувствовал в этом опасность для устоев своего наргдничества, он, не вступая в разговор, хмурился, дергал плечами; не выдержав, влетал в разговор, разбивая дуэт - в трио; волнуясь и заикаясь, он выдвигал всегда интересные свои доводы.

Я любил разговоры с ним; он разговаривал, чтобы добиться, разобрать по косточкам, чтобы честно отказаться от своего мнения или заставить это же проделать противника.

Беседы с Малафеевым давали: и мне и ему; в наших отказах от заблуждений, в усилиях друг друга понять - чувствовалось движенье.

Я любил его наблюдать в иные минуты.

В 1902 - 1905 годах он постоянно оспаривал нас, символистов, борясь с налетами декадентства и с буржуазной культурой; сам он чутко воспринимал символизм и туонченность стиля, и ядреную колкость фразы; но он подчеркивал: достижения наши останутся бирюльками, если мы не вернем народу того, что народ нам дал в виде прав на культуру. Чувствовалась строгость и требовательность в самой его дружбе к нам: эта дружба была испытующей, проверяющей.

От всякой маниловщины тошнило его.

А когда доходило до игр и забав, то Н. М., старший средь нас, много пострадавший в жизни муж, с невероятным подъемом грохал хохотом, сшставляя пару с Ивановымм; и если последний жив в воображении "кентавром", то из гротесков Н. М. высовывался "леший"; неподражаемо он исполнял им придуманный в соответствии с моим "козловаком" собственный танец, им названный "травушка-муравушка"; грохом каблуков и ором он вызывал оторопь.

Малафеев влиял на "символиста" во мне, доказывая с книгами в руках, что Чехов более символист в моем смысле, чем Метерлинк; он вызвал во мне статью "Ибсен и Достоевский", в которой я выдвигаю тезис: лучше падение с вершин Рубека и Сольнеса, чем пьяная мистика Карамазовых39.

Поминая иных друзей из состава кружка молодежи, сгруппированного в 1903 году около Владимирова, - кружка, в котором давали тон студенты естественники и математики, я поминаю не деятелей литературы, а - закваску, на которой всходили во мне мысли о символизме; наш кружок излучал атмосферу исканий, ниоткуда не вывозя идей и не спрашивая, что думает в парижском кафе Жан Мореас, как отнесся бы к нам Гурмон и чем занимались молодые люди при Сттефане Георге;40 мы не считали себя символистами от Берлина, Парижа иил Брюсселя; и в этой непредвзятости от канонов символизма - увы! - уже звучавших в "Скорпионе", которого хвост едва начинал просовываться в нашу среда, я вижу силу того не отложившегося в канонах литературы "аргонавтизма", которого девиз был - везде и нигде, сегодня - здесь, а завтра - там; сегодня палатка - у Владимировых, завтра - две палатки: у них, у меня; потом - четыре палатки: у меня, у них, у Астрова, в "Досе песни", чтобы в 1907 году не иметь нигде пристанища, но иметь энное количество ячеек: и в "Весах", и в "Доме песни", и в Религиозно-философском обществе, и в "Свободной эстетикк", и в "Художественном кружке"; все это - острова, а "Арго" плавает между ними.

При встречах с литераторами того времени, выступавшими от литературных штампов, я испытывал смесь конфуза и гордости: конфуза перед Максимилианом Шиком, явившимся от Георге , из недр германского модернизма, носившего пробор с "шиком", монокль с "шиком", читавшего стпхи с "шиком"; я чувствовал себя бедным провинциалом, москвичом, которого ногу замуровали в лакированный, берлинский ботинок, - с лаком и с "шиком"; в ботинок мне узок: жмет ногу; и я, сидя с Шиком, морщусь от невыносимой боли, испытывая узость, сжатость, стиснутость: не так повернулся, не по Стефану Георге, уронил достоинство поэта-жреца, не так потянул из соломинки, и... соскучился с шикарным Шиком из Берлина по проблемам культуры, по... не шикарному Малафееву, по Петровскому, с уютом носящему протертый картузик, принявший форму "утки"42.

Все, что писал в эпоху 1903 - 1910 годов, писал, разумея не себя, а "мы" коллектива, участники которого не были, так сказать, "прописаны ни в одной группировке": от символизма; многие удивились бы, прочтя эти строки:

- "Как, я был... символистом?"

- "Да, точарищ, в моем сознании вы были им!" Петровский - музеевед, переводчик; Малафеев - врач; Д. И. Янчин - преподаватель математики, покойный Челищев был музыкантом и математиком; Печков-ский - переводчиком; С. Л. Иванов - ныне профессор; имена их не гремят в истории новейшей русской литературы; между тем: именно эти имена звучат мне, когда я вспоминаю путешествие в страну символизма, совершенное в юности на "Арго", который бил где-то золотыми крылами;43 и этот бой отразился мне боем сердца; с 1901 года я уже имею встречи: с Брюсовым, Бальмонтом, Максимилианом Волошиным;44 не они сделали символистом меня.

Оформление не всегда соответствует становлению; об "оформителях" символизма читайте в "Энциклопедии"; Пиксанов вам покажет, где раки зимуют;45 и там вы не встретите мною перечисленных лиц; явление, отпрепарированное "историком", ложится в страницу книги одной плоскостною проекцией; где - третье измерение, которому имя - "жизнь"? Литературные веяния в такой истории литературы - не "веют". Они там столь же похожи на самих себя, сколько похожа схема статистического сектора распространения, скажем, роз на... цветок розы.

Мой "Станкевич" - веявшая мне атмосфера культурной лаборатории кружка "аргонавтов", эмбрион которого - студенческий кружок; и первый сборный пункт этого кружка - квартира Владимировых, где серьезные мысли вырастали из шуток,, умеряемых звуками рояля, за который садплся Челищев; пленительный голосок А. В. Владимировой интерпретировал Глинку, Грига и Шумана.

Условлюсь с читатедем: мои воспоминания посвящены не столько людям, чья жизнь поместилась на книжную полку в виде "собрания сочинений", сколько становлению устремлений, воодушевляющих нас к ошибкам и достижениям; а эти влияния - газообразные выделения химического процесса, возникавшего от пересечения, столкновения и сочетания людей, отплывших каждый на собственной шлюпке от старого материка, охваченного землетрясением, и выброшенных на берег неизвестной земли для решения вопроса, Индия она иль... Америка; жизнь вместе этих колонистов, подчас вынужденная, провела черту в биографии каждого; каждый из нас - человек d двойной жизнью; жизнь "до" и жизнь "после" отплытия имеет разную судьбу; бывший завоеватель в условиях иного быта может стать поваром; бывший повар - завоевателем; экономист в новых условиях начинал мечтать о голубом цветке; а вчерашний мечтатель - звать к изучению экономики; иногда перемена профессий обнаруживала дарование; иногда - топила когда-то бывший дар; не судите нас по наружности: прогтемевший на всю Евро
Страница 6 из 116 Следующая страница