АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 61

ть с купцов куши, он провалился как в воду.

Много времени отнимали: задуманный журнал "Весы"60, "Скорпион" и дела, с ним связанные; так же: пересмотр наших "аргонавтических" лозунгов; кроме того: перемещения в комнатах нашей квартиры, переустройства, составленье каталога математической библиотеки отца, поступавшей в университет, появленье епископа-"субъективиста", Антония, к матери61, появление ко мне тройки "апокалиптиков" - Эрна, Флоренского и Валентина Свентицкого, с рядом заданий, меня ошарашивших, моя дружба внезапная с Н *** 62, верч около всех нас Рачинского, взвившего в жизнь пылеметы, - и... и... появление профессора Лахтина ко мне: с местом преподавателя в институте: мне девиц обучать биологии, химии, физике; мпсто такое отверг я; 63 и профессор, обиженно вспыхнув, моргнул, ничего не прибавил и скрылся: навеки!

Все - в лоб!

В лоб Рачинский, - с своими "Гарнаками":

- "Читайте Гарнака", "Гарнак говорит". В лоб - Брюсов:

- "Вы не читали Жилкэна? Борис Николаевич, - как?"

В лоб - Бальмонт:

- "Перси Шелли... у Шелли... у Тирсо де Молина..." А Метнер Эмибий - из Нижнего жарит письмами:

- "Кто хочет знать Гете, тот должен иметь под рукою "Софией Аусгабе"!" 64

Девяносто томов!

И кроме всего: мои воскресенья, владимировские понедельники, вторник Бальмонта и вторник "Кружка", среда Брюсова, приемы у "грифов", приемы в "Скорпионе", еще... стороженковские воскресеноя; словом, - обходы квартир; днни - расписаны. Литературные деяния этой осени: пишу для будущих "Весов" рецензии, заметку о Спенсере и статьи "Окно в будущее"; 65 пишу в хронику "Мира искусства";66 стихи "Sanctus Amor"67, рассказ "Световая сказка" (для "Грифа"); 68 усиленно переписываюсь с А. А. Блоком, с Метнером; вникаю в структуру стихв: В. Я. Брюсова "Urbi et Orbi", Ф. К. Сологуба и Гиппиус, выпущенных "Скорпионом";69 устраиваю зм-ворошку между издательствами: "Скорпионом" и "Грифом";70 в итоге - временно кислеют мои отношения с Гиппиус и с Мережковским, которые, вдруг появившись в Москве, на меня ебко сетуют; 71 я же, обидевшись, убегаю с публичного доклада Д. С. Мережковского и попадаю в "Альпийскую розу" (такой ресторан был)72 на бурный мальчишник М. Н. Семенова (члена редакции "Скорпиона" ), где и знакомлюсь с Т. Г. Трапезниковым, еще почти юношей (будущим своим другом)73.

Словом: бессвязная лента кино, рассеивающая меня; в то время, как я делаю все усилия к тому, чтобы организовать в идейную группу хотя бы кружок "аргонавтов", - я подчиняюсь стихийному развертыванию каких-то не от меня зависящих обстоятельств; точно кто-то передергивает все мои карты; и все чаще является потребность мне отдохнуть; лето, поля, загар, сосредоточенные думы - где все это? Видно, что мне дирижировать людьми - рано; видно, мне судьба дирижировать разве что хлебными колосьями в полях; вспоминаю свои недавние ритмические жесты, брошенные в ветер с выборматыванием слов; и вспоминаю иные из своих летних стихотворений, в которых вынырнула нота сомнения; в них фигурирует какой-то себя вообразивший вождем и пророком чудак, угодивший в камеру сумасшедшего дома.

И подкрадывается горькая мысль: неужели я не тот, кем себя воображал в боях?



Улетающий день;

Запах розовых смол;

Как опаловый, - пень;

Как коралловый, - ствол.



Даже каменный хрящ -

Перламутровый трон;

Даже плещущий плащ, -

Весь облещенный, сон.



Поднимай над ручьем

Колокольчик ночей;

И, - как гром, серебром

Разорвется ручей.



Росянистая брызнь, -

Закипевшая жизнь, -

Колокольчика звук

Из скрестившихся рук.



И, - как взвизги меча:

"Побеждавши сим!"

Но два черных грача

Залетали над ним.



И протопал табун;

И пронесся луне -

Красногубый горбун

На хохлатом коне.



Поздняя переработка стихотворения из "Золота в лазури" 74.



В духе тоогдашнего моего жаргона "кентавр" - раздвоенный между чувственностью и рассудком; "фавн" - чувственник, а "горбун" - непреоборимый рок. Тему "рока", которого-де не победишь и который-де сломает твои усилия, начал особенно сильно переживать с осени 1903 года.

И письма мои к Блоку этого периода - грустнып или истерически-фанатические.

В эту сумбурную осень и начались мои "воскрессенья", которые вызвал к жизни, собственно, Эллис; они начались моим рефаратом "Символизм как мировоззрение", ставшим основой дебатов и споров, продлившихся целый сезон75, раздуваемых Эртелем до мирового пожара, сжимаемых Эллисом в тезисы его агиток, с которыми он несся стрелой по лабиринту московских квартир; споры, музыка, шаржи, подчас инциденты, просто танцы - мне напоминали какой-то сеанс: человек двадцать пять, тридцать шумно кричали за столом; и помнился стих Блока:



Все кричали у круглых столов,

Беспокойно меняя место76.



Люди, собиравшиеся на воскресеньях моих, - какой-то ручей: рой за роем проходил, точно по коридору, сквозь нашу квартиру, подняв в ней сквозняк впечатлений; много фамилий и лиц я забыл; и не помню, когда кто явился, куда кто исчез; воскресенья проодлились до 906 года; а в 907 году по составу посетителей они - уже иные совсем; бывали же в период 1903 - 1904 годов: Сизовы, два брата77, студент Сильверсван, Рубанович, Печковский, Нилендер (позднее), Оленин, Петровский, Владимировы, все семейство (брат, две сестрф, мать)78, Малафеев, Леонов, Чели-щевы и Лев и Сергей Кобылинские, Батюшков, Эртел, Сергей Соловьев, Поливанов Владимир, Петровская, Нина Ивановна, старый художник Астафьев и прочие люди, которых не помню, которые все ж признавали себя "аргонавтами".

Ходили и "грифы": С. Кречетов (Соколов), поэт Рос-лавлев, братья Койранские, Поярков, студент Пантюхов (романист); "скорпионы": Бальмонт, Поляков, Балтрушайтис, Семенов, М. Ликиардопуло (еще студент), Н. Фео-филактов (художник), Шик, Брюсов, Волошин, Иванов, бывавший заездом в Москве; из художников - Липкин, Борисов-Мусатов, Шестеркин, Российский, В. В. Переплетчиков и Середин, слишком вежливый; из музыкантов: профессор Танеев, Николай Метнер (Эмилий жил в Нижнем); сам Метнер-папа,.хоть и не музыкант, ассистировал изредка, приподнимая седую бородку, а-ля Валленштейн; и Буюкли, пианист, завивался руладою Листа на старом, разбитом рояле.

Являлись позднее: Рачинский, д'Альгейм, П. И. Астров, с собою из своего кружка приводивший кого-нибудь, Б. А. Фохт, кантианец; бывал Н. Я. Абрамович: критик (в 1904 году); из мира профессорского: бывали Павловы, муж и жена (оба - геологи), И. А. Каблуков, профессор Шамбинаго, тогда лишь доцент; появлялись: Свентицкий, Эрн, но не Флоренский, всегда заходивший отдельно и гама боявшийся; тут и знакомые матери: муж и жена Кистяковские, Л. А. Зубкова, Часовникова, К. П. Христо-форова, сестра Эртеля.

Вспоминаю "попутчиков", и - голова идет кругом: мельк! мельк! И - выныривают: -

- почему-то - Поярков, участник моих воскресений, слагатель никому не нужных стихов, еще более вялых речей о Бальмонте и Оскаре Уайльде; садился и требовал точных ответов: сию же минуту. Зачем он сидел? Вагон общий, "Гриф", - до ближайшей лишь станции, где мне - налево; направо - ему. Кобылинский, Сергей, прочитавший свое сочинение о Лотце мне все, от доски до доски! Почемк? Вагон общий: теория знания - до остановки "Лопатин", где он соскочил, я же ехал в те годы до следующей пересадки: у "Канта". И спутник на час - еще молодой Абрамович, впоследствии критик из журнала "Образование"79, еще не обозленный, еще не мой враг; своим частым приходом некстати меня вынуждает он часто бежать от него; он позднее за мной из страниц журнала гоняется, как папуас; и железным - пером, как копьем, протыкает лет восемь за эти невольные от него бегства. Что общего со староколеннейшим В. В. Переплетчиковым, передвижником, вдпуг записавшим цветистыми точками? Сколько часов мы убивали друг с другом! К чему? Вагон общий: общество "Эстетики", тактика Брюсова, временная... А Российский? Молчу. Мой товарищ, В. В. Владимиров, в умные мысли о живописи меня посвящал, а художник Борисов-Мусатов, тончайший и нежный горбун, привлекал обаянием личным; он - скоро умер...80 А... а... для чего посещали меня - Середин, Липкин, тоже художники? Их я лично не знал; вероятно, - они думали, что меня знали. Иль, - идя к философу Фохту, ища семинария, каково преодолеть вместе с умницей, с педагогом-философом - его тусклых друзей-философов.

Золотоискатели цедят сквозь сито песок: для отсейки отдельных крупиночек золота; так поступая, сознание пе-ресоряш я, непризнанный "индокитаец", в толпе москвичей затолкавшийся: можно ль узнать человека, сдавив ему локтем микитку иль чувствуя его каблук на мозоли?

А форма чинения друг другу препятствий к обнаружению личности производилась под формой знакомств; знаю "Белого" - значение часто: вдавленье микиточное ощущает давящий меня чей-то локоть.

Отсюда - оскомина; моя общительность - невероятна в те годы была; велика була любознательность; быть социальным - задание тогдашних дней; с детства учился болтать на жаргоре ,заказанном мне взтослыми, но обставшее многоязычие в 1904 году переходило все грани; тактика ж вежливого с "извините, пожалуйста" в давке трамвайной наляпала на меня мне навязанный штамп: "Лицемер перекидчивый". И оттого наступали минуты, когда я, без видимого повода, вдруг бацал С. Л. Кобылинскому. "Лотце вполне отвратителен мне!" Сильверсвану же давал понять, что не великое счастье нам часто видеться.

С осени ж 1903 года печать переутомленья дала себя знать: я - срываюсь все чаще, с чрезмерной внимательности к посетителям; неуменье учесть напряжения давки людской дает внезапный эффект грубости; от "извините, пожалуйста" без интервала слетаю на "черт вас дери"!

Тридцать лет я являл своей личностью многообразие личностей, одолевающих статику, чтобы изо всех поворотов, как купол на ряде колонн, - теоретик, естественник, логик, поэт, лектор ритмики, мазилка
Страница 61 из 116 Следующая страница