АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 62

эскизиков, резчик - явить купол: "я".

Тридцать лет припевы сопровождали меня: "Изменил убеждениям. Литературу забросил... В себе сжег художника, ставши, как Гоголь, больным!.. Легкомысленное существо, лирик!.. Мертвенный рационалист!.. Мистик!., материалистом стал!"

Я подавал много поводов так полагать о себе: перемуд-рами (от преждевременного усложнения тем), техницизмами контрапунктистики в оркестрировании мировоззрения, увиденного мною многоголоснтй симфонией; так композитор, лишенный своих инструментов, не может напеть собственным жалким, простуженным горлом - и валторны, и флейты, и скрипки, и литавры в их перекликании.

И осеняла меня уже мысль о работающем коллективе, делящем в голосьведении труд, где историк, прийдя к символизму, по плану системы моей, пишет труд исторический, где отвлеченный эстетик проводит в эстетику мои принципы, а аналитики музыки, слова и живописи эту эстетику выявят в частных примерах.

Для этого нужен был план, данный книжным моим "кирпичом"; он - откладывался; собирались пока материалы к нему; и они распухли, взывая к разборке, к усидчивьсти, к кабинету, к закрытым дверям; я же их отворил; уж меня, вырывая из кресл, влекли в треск бравад, выступлений, борьбы, публицистики; я, проявив слабость воли, с осени 903 года, пять лет перетаскиваюсь сквозь редакции, кафедры, тактики и оппонирования ради темы "увязки", надеясь: предметы увязки созревают в трудах сотоварищей; и - шкаф исследований будет полон трудов их.

А "исследователи" все - куда-то уныривали!

Эти несчастные всеохватные, горделивые замыслы начались с очень-очень горячих, порой интересных бесед на моих "воскресеньях" с октября 903 года, где ядро "воскресений" - товарищи-"аргонавты" - чувствовали себя новым идеологическим центром; но интересность "воскресников" их и погубила, когда повалили ко мне со всех сторон посторонние - сперва слушатели; потом - и участники бесед, очень скоро их развалившие, так что в течение трех только месявев полные смысла беседы стали - лишь мельком людей; уже в январе 1904 года я Блоку жаловался, что - растерзан. "Воскресенья " тянулись до 1906 года; поздней бывали они не чаще раза в месяц; тянулись же до 1909 гда; но то уже были скорее вечера "смеха и забавы", которые главным образом инсценировал Эллис.

Мимические его таланты развертывались в годах; он овладел тайной ракурсов сложных движений; например: изображал, как вы морозной ночью идете мимо ночной чайной; вдруг расхлопывается дверь; мгновение: вываливает световой сноп парами блинного запаха, охватывая теплом: гоготня, тусклые силуэты, махи ркк, чайники, бегущий наискось половой; и тут же - "бац", все захлопнулось: никого, ничего; луна. Чтобы воспроизвести эту картину, ему стоило лишь набрать в рот табачного дыма и закрыть двумя ладонями лицо; вдруг, раздвинув ладони и выбросив дым изо рта, он начинал производить многообразные движения, испуская множество звуков - го, го, го, го, га, га, га, - и опять сомкнуть ладони перед лицом, внезапно застывши; всеп роделывалось с ужасающей быстротой - в две-три секунды; а зрители переживали импрессию сложной картины, переполненной движением.

Он изображал с неподражаемым искусством и слона, и профессора химии И. А. Каблукова, и Валерия Брюсова; заставив переодеться меня, изображал позднее вместе со мной драму Леонида Андреева "Жизнь Человека", попеременно делаясь и "Некто в сером", и старухами, и друзьями, и врагами Человека81.

Великолепно под музыку изображал он все что угодно; мама садилась играть кинематографические вальсы, которые он ей заказывал; а он изображал, как танцевали бы вальс любой из знакомых, изображал сложнейшие сцены кинематографа, передавая дрожание и стремительность жестов экранных фигур; изображал вымышленные инциденты, якобы происшедшие с тем или иныым из знакомых; великолепнейшим номером Эллиса была лекция профессора В. М. Хвостова, якобы прочитанная в Психологическом обществе: мешковато усаживаясь на стул, морща лоб, громко, по-хвостовски, губами он чмокал и делался вылитым В. М. Хвостовым, гудя:

- "Милостивые государыни и милостивые государи! Некоторые уважаемые мыслители говорят, что свободы воли нет, а другие, не менее уважаемые, утверждают обратное; есть группа столь же уважаемых мыслителей, которая утверждае тсперва, что свободы воли нет, а потом, впадая в явное и в кричащее противоречие с собою, приходит к заключению, что свобода воли естт; и есть группа уважаемых и столь же замечательных мыслителей, которая сперва утверждает, что свшбода воли есть, а потом впадает в не менее явное и в не менее кричащее противоречие, приходит к заключению, что свободы воли нет. Милостивые государыни и милостивые государи: коли свобода воли есть, так она и есть; а коли ее нет, так ее и нет. Разберем же эти группы и подгруппы в их отношениях к проблеме свободы воли и т. д.".

Кругом - хохот; Эллис же, совершенно перевоплотившийся в В. М. Хвостова, развертывает часовую лекцию о свободе воли, всю сплошь состоящую из набора слов.

Рассказывали впоследствии: когда Эллиса и меня уже не было в России, В. М. Хвостов таки взял и прочел в Психологическом обществе лекцию о свободе воли, которая была удивительным повторением пародии Эллиса; говорили, что многие, прежде слыхавшие Эллиса, будучи охвачены внутренним смехом, с хохотом убеегали из зала.

Пародии, импровизации, пляскис вершалися Эллисом с бурною заразительностью; они охватывали и зрителец.

В эти же мсеяцы Владимир Иваныч Танеев, исчезнувший для меня на года, появился внезапно в квартире у нас; собрав огромнейшую библиотеку, средств уже теперь он не имел никаких; весь заработок был ухлопан на книги; книг не мог уже он покупать; но ужасная страсть, перешедшая просто в болезнь, его делала Плюшкиным; он, видя новую книгу, почти что ее выпрашивал; всякую дрянь подбирал; так, впоследствии, увидевши мое "Золото в лазури", так и затрясся он; я предложил ему взять эту книшу, чтобы "волнения страсти" унять.

- "Я ведь должен сказать, - протянулся он к книге, - что ничего не понимаю в поэзии ваших друзей; потрудитесь отметить мне крестиком, что вы считаете наиболее удачным". - И к матер:

- "Жизнь так подла, так пошла, что выдумывают всякую ерунду, чтобы не видеть действительности".

И, трясясь от жадности, он перелистывал книгу; и после пустился, в который раз, нам проповедовать свою теорию: всякий художник есть хам эстетический:

- "Даа... - плакал голосом он, - все Танеевы плакали голосом; - люди же делятся на рабов, на убийц, на воров и на хамов; художники и проститутки и не рабы и не воры, а - хамы".

Убийцы - военные; воры - капиталисты; рабы - пролетарии и крестьяне; под "хамами" разумел мелкобуржуазную интеллигенцию и проституток.

- "Пройдет несколько десятилетий, и водворятся монголы; и - все поглотят". - Он на старости лет проповедовать стал разрушение Еврьпы монголами.

Заходы В. И. Танеева к нам одно время были довольно часты; я его изучал; итог изучений в несколько перефасоненном виде неожиданно для меня выявился в "Серебряном голубе", где Танеев фигурирует под маской сенатора-чудака, Граабена83.

Скоро дочь его, А. В. Часовникова, появилась на моих "воскресеньях"; возобновление знакомства с Танеевыми привело к тому, что мать моя с 1910 до 1919 года опять проводила лета в Демьяиове, имении, где протекло мое раннее детство.



"АЯКСЫ"



Я втретился с тройкой студентов: с Владимиром Эрном, оставленным при университете при профессоре Трубецком, с Валентином Свептицким, еще студентом-филологом, и с Павлом Флоренским, кончающим математический факультет, учеником Лахтина и слушавшим лекции отца, обнаружившим уже ярко способности, даже талант в математике 84.

Они явились ко мне85.

И белясый, дубовый и дылдистый Владимир Франце-вич Эрн недоверчиво заковился сразу же на меня простодушно моргавшими светлыми глазами. Он в ряде годин Вячеславу Иванову - верил ; 86 мне - нет; он в 1904 году лишь поддакивал мысли Флоренского.

- "Значить... Так значить" (не "значит"). И руку рукою мял.

Был он - безусый, безбрадый, с лицом как моченое яблоко: одутловатым, с намеком больного румянца; казался аршином складным; знаток первых веков христианства, касаясь их, резал, как по живому, абстрактными истинами, рубя лапою в воздухе:

- "Значить, - тела воскресают!"

Сказавши, конфузясь, - моргал; выступало в лице - голубиное что-то.

Свентицкий, курносый, упооистый, с красным лицом, теребил с красныа просверком русую очень густую бородку, сопя исподлобья; не нравился мне этот красный расплав карих глаз; он меня оттолкнул; как бычок, в своей косо надетой тужурке, бодался вихрами; я думал, что сап и вихры. - только поза; а запах невымытых ног - лишь импрессия, чисто моральаня.

Вся суть - в Флоренском.

С коричнево-зеленоватым, весьма некрасивым и старообразным лицом, угловатым носатиком сел он в кресло, как будто прикован к носкам зорким взором; он еле спадающим лепетом в нос, с увлекательной остростью заговорил об идеях отца, ему близких. Это он, по всей вероятности, и явился инициатором захода ко мне: трех друзей; только он интересовался тогда новым искусством; и его понимал; Эрн в эти годы был туговат на понимание красоты; у Свентицкого были пошловатые вкусы; и кроме того: Флоренский же мог интересоваться мною и как сыном отца: он ценил идеи отца.

По мере того как я слушал его, он меня побеждал: умирающим голосом; он лепетал о моделях для "эн" измерений, которые вылепил Карл Вейерштрасс, и о том, что-де есть брсконечность дурная, по Гегелю, и бесконечность конечная, математика Георга Кантора; вспомнилось что-то знакомое: из детских книжек; падающий голос, улыбочка, грустно-испуганная; тонкий, ломкий какой-то, больной интеллект, не летающий, а тихо ползущий, с хвостом, убегающим за горизонты истории; зарисовать бы Флоренского египетским контуром; около ног его - пририсовать крокодила!

И вот он поднялся; прощаясь, стоял, привязавши свои неразглядные глазки к н
Страница 62 из 116 Следующая страница