АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 63

оскам, точно падая, с гиерати-ческим сломом руки, в старом, в косо сидящем студенческом мятом своем сюртучке, свесив пенснэйную ленту; тень носа, с аршин, - под ногами лежала: хвостом крокодила.

Разговаривал я только с Флоренским; Свентицкий и Эрн, как показалось, не доверяли мне; Эрн ясно покаши-вался с подозрением; с тех пор они появлялись; однажды опять явились втроем и передали в подарок мне великолепную фотографию Новодевичьего монастыря в знак того, что здесь могила моего отца; и этим растрогали. С тех пор приходил только Флоренский87, он заинтересовал меня идеями математика и философа Вронского.

Арена встреч с "тройкой" - открытая секция "Истории религий" в студенческом обществе (при Трубецком): заседанья происходили в университете; тогдашнее ядро - три "Аякса", бородатый Галанин, два Сыроечковских, А. Хренников, несколько диких эсеров с проблемой мучительного "бить -н е бить", анархисты толстовствующие, богохулители, ставшие богохвалителями, или богохвали-тели, ставшие с бтмбою в умственной позе, посадские академисты из самораздвоенных, кучка курсисток Герье; председательствовал С. А. Котляревский, еще писавший свой труд "Ламеннэ" ;88 появлляись Койранские, "грифи-ки"; да "аргонавты" ходили: сражаться с теологами.

Заседания эти связались мне с осенью.

Мерзлые, первооктябрьские дни: все серело; и - падало, падао, падало; каплями - в стекла оконные, в душу; и что-то как взмаливалось; и, бессильно барахтаясь в падавшем времени, - падало сердце.

Я шел Моховой, заседатьь со Свентицким, - в унылейшей комнате, густо набитой тужурками, взбитыми мрачно вихрами власастых студентов с проблемою ("бить иль не бить"), где Свентицкий учился показывать пиротехнический фокус с огнем, низводимым им с неба, - в ответ на проблему: ходить с бомбой на генерал-губернатора иль - не ходить?

И Свентицкий вещал:

- "Эта бомба - небесный огонь, низводимый пророками, соединившими веру первохристиаиских отцов с протестующим радикализмом Герцена!"

Он-де высечет небесный огонь!

Свою лабораторию с взрывчатым "порохом" он перенес; в заседания секций; опыты с самогипнозом, с гипнозом ближайших, ему поверивших, грубо проделывал он, сидя, бывало,, при Эрне, сопя, с озверевшим от напряженья лицом; точно пещь Даниила89, пылали глаза, став дико, кроваво блистающими; бывало, переводит их на Бориса Сыроечковского, на Котляревского или на меня, чтобы привести нас в каталептическое состояние (что он пытался гипнотизировать, для меня стало фактом); бывало, как тарарахнет по нервам: картавыми рявками; он ожидает наития; а - запах от ног.

Курсистки же - в священном восторге!

Докладчик, бывало, кончает, - Свентицкий взлетит; и,б одаясь мохрами, как забзыривший бык или хлыст, вопия, рубя воздух рукой, прикартавливая и захлебываясь, из усов ротяное отверстие кажет, пылая губами кровавыми, как у вампира; и нас уверяет: явленье дамасского света и молния, которою Петр уничтожил Ананию 90, - с ним-де; Котляревский, похожий на сатира, просто не знает, что делать: полуусмехаясь, обводит он нас, бывало, сконфуженным, вопросительным взглядом.

Мне - тошно: рявк Свентицкого действует на меня чисто физически, как удар гонга, которым Шарко оперировал, вызывая у пациенток столбняк: часть аудитории, бывало, тупо балдеет: восторгом.

Часть - плюется:

- "Сомнительный шарлатан!"

Он же валится, красный и потный; хватаясь рукой волосаиою (красная шерсть) за измятую грудь, он терзает тужурку; не знаешь:: валиться ли с ног, стакан ли с водою ему тащить или... бить его.

После его выступления поднимался болезненный Эрн, - длинный, брысый, белысый; рукою рубил, выколачивая, точно палкою в лбы, тупым голосом пресные ясности о чудесах и явлениях-знамениях в первых веках христианства, пытаяся по Трубецкому связать их с евангельской критикой; он - переводчик "святых вопияний" Свентицкого на "ясный" язык; тот - пророк; этот - только "дидаскалол [Учитель] от Валентина"; он в эти минуты казался мне типичным "энесом" 91, народным учителем: где-нибудь в дальнем медвежьем углу.

Рядом с Эрном с коричнево-зеленоватым лицом, некрасивый и старообразный, брезгливо подавленный громом Свентицкого, П. А. Флоренский, - замумифицирован в кресле; прикован невидными глазиками к сапогу; точно Гоголь, кивающий носом над пеплом своих "Мертвых душ": души мертвые - Эрн и Свентицкий; Эрн - благообразно почивший до смерти; Свентицкий - в смердящих конвульсиях, заживо точно червями точимый. Флоренский в ответ им говорил умирающим голосом, странно сутулясь и видясь надгробной фигурою, где-то в песках провисевшей немым барельефом века и вдруг дар слова обретшей; его слова, маловнятные от нагруженности аритмологией, каа ручеек иссякающий: в песке пцстынь; он, бывало, отговорив, садится, - зеленый и тощий; фигурка его вдвое меньше действительной величины, оттоло что - сутулился, валился, точно под ноги себе, как в гробницу, в которой он зажил с комфортом, прижизненно переменив знаки "минус" на "плюс", "плюс" на "минус"; мне казалось, порой, что и в гробах самоварик ставил бы он; и ходил оттуда в "Весы": распевать пред обложками, изображающими голых дам, - "со святыми рабынь упокой!".

Я в "Весах" поздней заставал его с Брюсовым; он разговаривал странно сутулясь, скосясь, поясняя гнусавым, себе самому подпевающим, но замирающим голосом какой-нибудь штрих: деталь гравюры четырнадцатого столетия, что-нибудь вроде рисунка Кунрата со скромною подписью: "Ога et labora" [Молись и работай]. И Брюсов почтительно слушал скорей аритмолога, перепротонченного в декадента, чем мистика или философа религиозного: снова казалось, что он - мемфисский полубарельеф, со следами коричнево-желтой и зеленоватой раскраски облупленной; выйдя из серо-желтявого камня, шел медленно, в тысячелетиях, тысячи верст, чтобы предстать из Мемфиса в доме "Метрополь", где весело так приютились "Весы", из Мемфиса, а может быть, из Атлантиды явился он: поразговаривать о нарастанип в XX столетии: египетских смыслов.

С тех пор он являлся ко мне, избегая моих воскресений, - как крадучись; в тайном напуге, не глядя в глаза, лепетал удиительно: оригинмльные мысли его во мне жили; любил он говорить о теории знания; и укреплял во мне мысль о критической значимости символизма; что казалось далеким ближайшим товарищам - Блоку, Иванову, Брюсову и Мережковскому, - то ему виделось азбукой; мысль же его о растущем, о пухнущем, точно зерно разбухающем многозернистом аритмологическом смысле питала меня, примиряя с отцовскими мыслями мысль символизма.

Студент Флоренский - про математика Эйлера; а тень длинноносая, вытянутая от его сапога, - про другое, свое, очень древнее; и начинало казаться, что будет день: тень - сядет в кресло; Флоренский - уляжется: под ноги ей.

А с Валентином Свентицким и с Эрном мы мало видались вдвоем; Валентина Свентицкого, признаюсь, - бегал я: пот, сап, поза "огня в глазах", вздерг, неопрятность, власатая лапа, картавый басок, - все вызывало во мне почти отвращенье физическое; где-то чуялся жалкий больной шарлатан и эротик, себя растравляющий выпыхом: пота кровавого, флагеллантизма; срывал же он аплодисменты уже; бросал в обмороки оголтелых девиц; даже организовал диспут; на нем он, как опытный шулер, имнющий крап на руках, - бил за "батюшкой" "батюшку"; крап - тон пророка: тащили в собранье приходского "батюшку"; тот, перепуганный, рот разевал: никогда еще в жизни не видывал он Самуила, его уличающего92 в том, что "батюшка" служит в полиции; пойманный на примитивнейшем либерализме, "батюшка", ошарашенный, с испугу левеел.

- "Слушайте, слушайте", - мрачно шепталрсь вчерашние богохулитли: Гамлеты с "бить иль не бить"... губернатора.

И тогда с бычьим рявком Свентицкий взлетал; и кровавые очи втыкал в "священную жертву"; и механикой трех-двух для "батюшки" ехидных вопросов, изученных перед зеркалоп, "батюшке" "мат" делал он; мат заключался в прижатии к стенке; и в громоподобном рыкании: к аудитории:

- "Видите, отец Владимир Востоков отрекся от бога!" - Нет, - я не за "батюшку"; я - против шулерства; в эти минуты воняло так явственно: от Валентина Свентицкого!

Раз попытался он со мной откровенничать, неожиданно похвалив мое стихотворение "Не тот", которого тема - рпзуверенье в себе; и в связи со стихотворением заговорил о себе самом, посапывая и дергая себя за рыжеватый ус:

- "Иной раз такое переживаешь, что..." - усмехнулся он: и - не хорошо усмехнулся! Махнул рукою, дав понять, что имеет какие-то им таимые от всех "свои собственные" переживания.

И я подумал:

- "Этот "пророк" еще покажет себя!" Он действительно себя показал.

Пока же вера в "пророка" Свентицкого начинала расти: он бил "козырем" по женским курсам, студентам, стареющим барынькам, ветеринарам и преподавателям даже: взяв в шуйцу как бы динамитную бомбу, в десницу взяв крест, их скрещал, как скрещает дикирий с трикирием [Двусвечник с трехсвечником] золотоглавый епископ; слияние бомбы с крестом - лич-ный-де опыт его; с бомбою он стоял-де, кого-то подкарауливая; не мог бросить-де: ему-де открылось, как Савлу, что - босбой небесной пора убивать губернаторов; так видение бомбы,_спадающей с неба молитвами нашими, он проповедовал. Кроме того: в Македонию зедил-де: вместе с повстанцами ниспровергать падишаха;93 и - как провожали!

Уехал же... куда-то в русскую провинцию; там мрачно скрывался; и вернулся в Москву; его встретили с благоговением: освобождал македонцев!

Да, злая судьба на смех выкинула звереватого вида больного, бросавшего в обморок диких девиц, извлекавшего у бородатых, почтенных, седых, уже виды видавших общественников суеверные шепоты.

Флоренский уже тогда не сочувствовал своим друзьям, Свентицкому и Эрну; но он таился; вообще в те года он не слишком много распространялся на различные темы; росла слава - Свентицкого; Флоренский как бы сел в тень; из теневого угла своего вытягивался длинный нос его; и раздавались мудренейшие рассуждения о математике и о символизме. Скоро он пере
Страница 63 из 116 Следующая страница