АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 65

то снится; не мучьте себя", - говоришь ей, бывало.

- "Нет, нет, - я видела из мглы", - и рука показывает на темный уголок портьеры; что "видела" - не важно; она жила в снах среди бела дня.

И делалось жутко: тебе делалось - за нее жутко; посид у нае столько раз делался посидом с "цжасиками", успокоить ее в такие минуты было почти невозможно; разыграется горошина твоих слов, бывало, до... "вселенной блесков".

- "Как хорошо! Вы слышите? Точно пение?"

- "Ничего не слышу... Обещайте не интересоваться жалким вздором", - речь шла о спиритических сеансах, на которые тащил ее старый декадент, Александр Ланг (псевдоним Миропольский); на них присутствовал изучавший "средние века" Брюсов.

Она как обухом по голове:

- "Вы - настоящий ангел..." Хватаешься за голову!

Увы, единственный мой досуг в тот грустный сезон - нездоровый досуг: миссия, ей внушенная мне, что я-де спасаю ее от ее душевных растерзов, - не к добру привела: я, жалкий романтик, "влюпался" в трагедию, окончательно разорвавшую весь мной себе составленный жизненный план104.

Слабый "Боря" вообразил себя Зигфридом; не умеющий себя ни от чего защищать, вообразил... Орфеем себя, изводящим Эвридику из ада: вместо ж этого, усугубив "ад" жизни Н ***, я сам попался в "ад"; и потом позорно бежал от всех и "раев", и "адов"... в Нижний Новгород, к другу105.

- "Выручайте!"

Иногда, успокоив Н ***, я радовался детскому выражению ее просветлевшего лица, на котором вспыхивали двумя огнями глаза; и улыбка так сестрински проникала в душу; но и эти минуты превращала она в предлог к бреду, когда, вздрогнув, спрыгивала с дивана с напученными губами, с ужасной морщиной, - вдруг разрезавшей ей лоб.

- "Что с вами?.."

Она косилась на черный угол:

- "Ничего: оставьте..."

- "Опять вы..."

Но она, шуркнувши шелком, отскакивала, точно из темного угла выпрыгивал ядовитый тарантул; и прерывтстый свист, напоминавший шип кобры, слетал с ее губ:

- "Брюсе..."

- "Что? Что?"

- "Брюсов!" Какой? Почему? Что?

В моем представлении, с Брюсовым она в эти месяцы и не могла видеться; Брюсов враждовал и с нею, и с ее мужем; так что ж это значило?

- "Что? Что?"

- "Брюсов! Опять он".

- "Что опять?"

- "Он мешает мне; он вмешивается в мои мысли: он за мной подсматривает; он крадется..."

Ничего не понимая, я шел, омраченный, домой.

Брюсов раз в "Скорпионе", точно оскалясь, мне бросил с огромной, как мне показалось, ненавистью: по адресу Н***:

- "А почему это у Н ***..." - и сказал что-то весьма пренебрежительное 106. На мои вопросы, "что Брюсов", - молчала Н ***; и через неделю - новый припадок, в котором тот же мне непонятный испуг с произнесением фамилии Брюсова - повторялся; так Брюсов, ставимый ей предо мной, возникал предо мной, но в бредовых контурах, - таким, каким он стоял в растерянном ее воображении.

Это все - интриговало меня, я и не знал, что и Брюсов - постоянный ее конфидент; не знаю точно, где встречались они; знаю только: именно в то время, когда я полагал, что Н ***, мне ругавшая Брюсова, не видится с Брюсовым, в моем представлении тоже не любившим и игнорировавшим ее, они виделись часто; жалкие мои уроки жизненной мудрости, Н *** преподаваемые по ее ж настоянию, от слова до слова она передавала ему; но только все слова ненормально вытягивались ее бредовою фантазией, из центра которой возникал не я вовсе, а какой-то пылающий "дух"; если бы я это знал, то убежал бы с первого свидания с ней, как убежал от нее потом, когда было поздно; Брюсов внимал ее бреду обо мне и переиначивал его, сообразуясь с фабулой своего романа: из средневековой жизни 107.

И не понял я, "мудрец", элементарнейшей истины, что Н *** просто в меня влюблена и что Брюсов, ее полюбивший, запламенев мрачной страстью, готовит ей, мне и себе ряд тяжелых страданий.

Алогические, как казалось, понимания Н *** Брюсова с неожиданной стороны подчеркнули мне фигуру поэта: то, что я узнал о Брюсове из слов Н ***, был бред; она с убеждением говорила: Брюсов-де гипнотизировал ее, он-де меня ненавидит; я-де должен весьма бояться его, и т. д. Знай я раньше корни этого бреда, т. е. знай, что Н *** видится с Брюсовым, что он в нее влюблен, а она его "дразнит" моим фантастическим образом (на то и истерическая ложь, чтобы путать действительность с грезой), я бы понял, что у Брюсова есть действительные психологические мотивы испытывать ко мне слишком понятное чувство досады.

Я ж ничего этого не знал; чем больше Н *** бредила, тем более я считал своим долгом возиться с нею.

Перед Н *** развивал я то, что поздней, как отклик тех дней, настрочилось в моей статье "Песнь жизни"; статью я кончаю словами: "Мы разучились летать: мы тяжело мыслим, нет у нас подвигов; и хиреет наш жизненный ритм; легкости, божественной протсоты и здоровья нам нужно; тогла найдем... смелость пропеть свою жизнь" ["Арабески", стр. 59]. "Нам нужна музыкальная программа жизни, разделенная на песни-подвиги"; "в миннезингере узнаем человека, преображающего свою жизнь"; "человечество подходит к рубежу культуры, за которым смерть либо новые формы жизни"; "мы начинаем песнь нашей жизни"; "души наши - невоскресшие Эвридики... Орфей зовет свою Эв-ридику" [Там же 108].

О, если бы я знал, что из всех "Эвридик невоскресших" наиневоскресшая - Н ***. Она ж поняла мои мысли о жизненной песне так, что ощутил я удар в лоб, как палицею: Эвридика [Жена Орфея ]- она-де! Я ж - Орфей, выводящий из ада ее! И совсем не тем способом, каким замыслил; когда я узнал этот ее больной бред о Гадесе [Владыка подземного мира] и о себе, то изумлению моему не было границ; и я круто оборвал свои посещения Н *** 109.

Но - уже поздно!

Она вызвала меня и с плачем, с револьвером в руке, с ядом в шкапчике и с уплотнением "символов" до материальной реальности требовала, чтобы из "ада извел"; и неспроста В. Брюсов, узнавши из слов ее о наших разговорах об "Эвридике" (образ был мне навеян оперой Глюка 10 в транскрипции М. А. д'Альгейм), - неспроста он потом в своем стихотворении об "Эвридике", об Н ***, ей подставил слова:



Ты - ведешь; мне - быть покорной...

Я должна идти, должна.

Но на взорах облак черный,

Черной смерти пелена 111.



Ужасаясь бредом Н *** о появляющемся-де перед ней демоническом образе Брюсова (к ней приходил не "образ", а В. Я. Брюсов, собственной персоной), я, часто видяся с Брюсовым в "Скорпионе", невольно пристально его наблюдал; и тут я заметил: и он сквозь деловые разговоры точно все наблюдает меня; мы стали друг другу ставить вопросы, как бы выпытывающие "credo" друг друга; была натянутость, было острое любопытство друг к другу у нас.

Но сквозь все росла какая-то между нами "черная кошка"; тут случился инцидент, кототый и в линии литературных дел на краткое время окислил наши отношения.

Брюсов в своих "Дневниках" пишет, как мы поссорились; я обещал взять из "Грифа" все, отданное для печати; взяв, сдал в "Скорпион" и потом внезапно потребовал рукописи обратно, чтобы снова их вернуть в "Гриф"; Брюсов наговорил мне обидностей; я заявил, что уйду из "Весов"; "после мы, - пишет он, - умилительно примирились" ["Дневники", стр. 134 112].

Стиль примиренья в годах - побеждал; побеждала действительная человечность Валерия Брюсова: под маской жестокости; сколько раз я разрывал все с "Весами" ; и снова печатно гремел: за Валерия Брюсова; он побеждал меня несознанной мной в те годы своей живой человечностью.

К характеристике Брюсова этого отрезка лет: насколько я его понимал в те годы, он, что называется, был только скептик, не веря ни в бога, ни в черта, не верил он и в последовательность любого мировоззрения; его интересовали лишь ахиллесовы пяты любого мировоззрения: он хотел в них воткнуть свою диалектическую рапиру; он был диалектиком, но вовсе не в теперешнем смысле, а - от софизма. Поэтому: он выдумывал с озорством игрока различные подвохи и позитивисту, и идеалисту, и материалисту, и мистику; уличив каждого в непоследовательности, он проповедовал,_что истина - только прихоть мгновения; отсюла вытекала его любовь к перемене идейных обличий, доходящая до каприза: играть во что угодно и как угодно; "духовидцу" он проповедовал: "Спиритизм объясним материалистически: феномены стуков - неизвестные свойства материи".

Материалисту же он мог из озорства выкрикнуть: "Есть явления, доказывающие иной мир".

Не верил же он - ни в духов, ни в материю; но оборотной стороной этого скептического неверия было огромное любопытство: ко всему темному, неизученному; он сам же ловился на этом любопытстве, с нездоровою любознательностью перечитывая все, что писалось о передаче мыслей на расстоянии; помню, как выкрикивал он, вытянув шею:

- "А ведь Барадюк нашел способы фотографировать мысль!"

Для него было не важно: нашел или не нашел, а важно в данную минуту показать сомневающемуся, что его сомнения от узости, от какой-нибудь догмы; если бы он сам принялся доказывать свою мысль, он, вероятно, доказывал бы, что факт возможности такой фотографии свидетельствует, что мысль - материальная вибрация; вероятно, он являлся к спиритам в те дни, чтобы наблюдать их и доказывать, что для объяснения "стуков" не следует призывать никаких "духов"; но попугать суевера любил; и для этого приставлял при случае к своему лбу и рожки, являясь эдаким "чертом" пред ним.

На этом же основании с исступленною страстью изучал он средневековые суеверия; ведь в нем роился уже его средневековый роман, "Огненпый ангел"; и фигура Аг-риппы, полушарлатана, полуоккультиста, полугумниста, из слов вылезала его: "Знак Агриппы... Чио думаете об Агриппе"?113 - ко мне приставал этот полуспирит, материалистически разглагольствовавший о "флюидах", полускептик, высказывающий: "За бога, допустим, процентов так сорок; и против процентов так сорок; а двадцать, решающих, - за скептицизм".

Пятналцатый век, сочетающий магию с юмором свободы мысли Эразма
Страница 65 из 116 Следующая страница