АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 67

мятица нервная очень на людях: при тихости внутренней; внутренне бурный, - на людях тишел он.

Столкнулись контрастами!

Всякий сказал бы, взглянув на меня, что - москвич: то есть - интеллигент, такт теряющий; вся моя роскошь - сюртук, надеваемый редко; пиджак же висел как мешок, потому что его не заказывал, а приобрел в дрянной лавке, леняся примерить. Взглянувши на Блока, сказали бы все: дворянин, натянувший улыбку хорошего тона,, как выправку, чтоб зевок подавить; но - душа сострадательно-ласковая: к бедным ближним. Я выглядел - интеллигентней, нервнее, слабее, рассеянней, демократичней его; интеллектуальнее и здоровее меня он казался; мы оба не выявили в себе стилей наших поэзии; никто не сказал бы, взглянувши на Блока, что он - автор цикла "видений" своих; он, по виду, писал даже крепче Тургенева, - но по Тургеневу, так же охотясь: в больших сапогах, с рыжим сеттером. Взгляд на меня возбудил бы догадку: рифмует - "искал - идеал"; в довершение недоумения Блока: я был перетерзан провалом "Кружка" и запутанными отношеньями с Н ***.

Вид - не "суть".

Под "дворянскою" маскою в Блоке, конечно же, жили: и Пестель, и Лермонтов; а под моими "идеями" прочно засел методолог, весьма осторожно ощупывающий и всегда выжидающий мнения ответного; с виду ж дающий авансы: всем стилем речей, приспособленных для собеседника; так: торопясь, вперед забегая в словах, я был - крепче, спокойней; и, да, - терпеливей: он не выносил разговоров, которые я выносил, их отстрадывая.

Вскоре Блок мне признался: был миг, когда он не повериь в меня, в этом первом сидении, чувствуя, что я - "не тот"; и такое себя отражение в нем - я почувствовал тоже; "Бугаев совсем не такой", - писал матери он из Москвы12(Г.

Я в тот день ощутил его старшим (мы были ровесники).

Вот еще штрих: если б А. А. стали расспрашивать о нашей встрече, он словом отметил бы внутреннее, что возникло меж нами, без психологической характеристики и без нюансов; он матери пишет, чтоо "...дверь соловъев-ской квартиры с надписью "Доктор Затонский". Бугаев и Петровский говорят, что его нет - затонул в тростниках"; ракурс характеристики; иль: "Господин... определенный мною: забинтованное брюхо"; ["Письма Блока к родным", стг. 102] или: "Сидим с Бугаевым и Петровским под свист ветра. Радуемся" [Там же 127].

Я же прислушивался к обертону, к нюансам, слова забывая; весь первый мой с ним разговор позабыт; помню только, что я признавался в трудности с ним говорить; он же точку поставил над "и":

- "Очень трудно!"

Я - анализировал трудности, вдруг спохватись, что при первом визтие анализ тапой неуместен; Блок перетерпел с благодушием; и поразил "тихой силой" молчанья, слетающего с загорелого, очень здорового, розового, молодого, красивого очень лица: безо всякого "рыцаря Дамы"; стиль старых витражей, иль "средних веков", или Данте - не шел к нему; что-то от Фауста.

Силою этою он озарял разговор, излучая тепло, очень кровное; "воздуха" ж - не было.

Слушая наклоном большой головы, отмечающей еле заметным кивочком слова свои, произносимые громко, и все же придушенным голосом, чуть деревянным; дымок выпуская, разглядывал, щуря глаза, повисающие и сияющие из солнечного луча дымовые светлобрысые ленты.

Он вызвал во мне впечатление затона, в коиором таится всплывающая из глубин своих рыбина; не было афористической ряби, играющих малых рыбеночек, пырскающих и бросающих вверх пузырьки парадоксов, к которым привык я, внимая - Рачинскому, Эллису; он говорил тяжело, положительно, кратко, с иоихрипом, с немногими жестами, стряхивая пепелушки; а все-таки "мудрость" дыышала в скупом этом слове; а легкость, с которою будто бы он соглашался на все, была косностью, ленью; прижми его крепко к его же словам: "Может быть, это так", - он возьмет их назад.

- "А пожалуй, я думаю, что и не так... Знаешь, Боря, - не так".

Не свернешь!

Все то в первом сяидании же стало ясно, упорно взывая к работе сознания: я ожидал его видеть - воздушным; меня подавила интеллектуальность его.

Блоки вышли.

Запомнилась стужа, погасшая тускло заря, охватившая грусть; я пошел поделиться своим впечатленьем от Блоков к Петровскому; мы очутилися с ним на Никитском бульваре; и я рассмеялся вдруг:

- "Знаете что, он - морковь, а жена его - репа!.." - И мы, придираясь к мальчишествам этим, расшучивали наши мысли, - игривые, смутные, грустные.



ЗА САМОВАРЧИКОМ



Первые дни пребывания Блоков в Москве я к ним приглдывался; в тот же вечер с Петровским и с ними посиживали у Сережи, в уютной квартирочке в три малых комнатки, куда с усилием втиснули всю меблировку арбатской квартиры, большой.

С Блоками стало проще, теплее: Сережа, троюродный брат А. А., ближайший мой друг, ликвидировал официальности, перелетая по темам, кидаясь словами, руками, предметами; то темпераментно вскакивал, вздернувши брови, сутулые плечи, качался над чайным столом, руку ставя углом; тыкал в воздух двуперстием; и с тарарахами падал; и - перетопатывал, весь исходя громким хохотом; в нем было что-то пленительное: еще мальчик, а - муж в бурях жизни: без всякой опоры; рой родственников - толькко куль тяготевший, - на детских плечах; а Рачин-ский, его опекун, с жаром, с пылом, с огромной сердечностью, уподоблялся налету растрепывавшей, распекающей бури; он сам взывал к опекунам.

И Петровский, в те годы бывший не раз в положении няньки Рачинского, уже выдвигался на пост опекунства: над "опекуном". В этот вечер Петровский над чашкою чая острил о "Затонском", утопшем в затоне квартиры: здесь под полом; Блок о Петровском вспомнил в письме: "Очень милый" ["Письма Блока к родным", стр. 102 12].

Сидели за чаем веселой пятеркой.

Бллок юморизировал, изображая себя визитером с перчаткой в руке, наносящим визит обитателям синих московских домков, соблюдаюжим тон перед псами и галками; с неторопливым повертом всем корпусом, он излагал впечатленья свои Любовь Дмитриевне перекуренным голосом:

- "Знаешь ли, Люба, - Сережа, по-моему, стол опрокинет".

Со сдержанным юмором он излагал свои домыслы о Мережковском, а губы дрожали от смеха у нас: от тайных, смешных, вторых смыслов, которых не договаривал он, отрясая свои пепелушки, расширив невинно на нас голубые глаза.

Обсуждались "Весы", пробный номер которых с портретами Брюсова, Гиппиус тут же лежал; 12 Соловьев, ненавидевший Гиппиус, вырвав портрет поэтессы, со свойственной ему способностью все доводить до конца, ставя даже не точки над "и", а огромные дыры, колом пробиваемые (он шутил монструозно), топтал каблучи-щем портрет поэтессы - во славу супруги поэта (потом с Гиппиус дружил);130 Блок, отметив единственность Гиппиус, иронизировал на ее слабостью: ссорить людей.

- "Ну, а вы?" - обратились к супруге поэта.

- "Нет, - я говорить не умею".

Но слушала пристально, ширясь синими, как кобальт, глазами из щура ресниц, как из ширмы, - разглядывая, она "старшей" держаоась; и Блок называл ее строгой; была всех моложе, но силилась "дамой" держаться, с огромною муфтой входила в дома, где была не "своя", точно тупысь над муфтой, которую мяла в коленях.

Сережа, еще гимназист, подавал повод к смеху; зачем-то надев сюртучок, перешитый с плеча Соловьева, Владимира, выглядя кувым, он шею свою повязал белым шарфиком; Блоки дивились откиду, подпрыгу бровей с помаванием шейного шарфика: в пляшущих пепельных космах: как клюкнувший шафер с купеческой свдаьбы; он весь разрывался гротесками - "по-соловъевски": с потопами, с ором, с подкидом столовой доски и с зацепом за скатерть.

Петровский поставил стерляжий носочек в пенснэ; заикаясь, вонзал в него шпильки; и тупился, и розовел, как кисейная барышня, ворох ехидн прикрывая, как шалью: подумаешь, - розочки!..

Блок, Соловьев и Петровский мне виделись трио испытаннейших остряков; мой "лирический" стиль (не до шуток мне было в те дни) как надрывная трещина: в вечер забав; Александр Александрович Блок озорным разведением рук незлобиво вышучивал вымученность моей лирики; после умел представлять он, как просят читать меня; я же, конфузясь, - отнекиваюсь; говорят, - пародировал великолепно: при мне - ни за что. А я карикатурил в лицо ему, в Шахматове, хищно схватывая карандаш и тряся-ся от жадности, целился взглядом в заостренный нос его иль в лицо "репой" Л. Д., чтоб на смятом клочке быстро зарисовать едкий гротеск: Александр Александрович с идиотическим видом возводит жену на престол Анны Шмидт, ее свергнув с престола; Рачинский же, я, Соловьев, его "бабинька" в чепчике, в черной косынке, - кто падая в обморок, кто вознесясь, идиотски приветствуют "императрицу".

Сережа, меня провоцируя, все подносил к этим шуточным ужасам, как на гигантских шагах от себя не шутил я, но вспыхивал часто от злого острячества Гиппиус, от "мастодонтов" Сережиного, как гром, хохота.

Юмор А. А. меня не провоцировал; и без Сережи быва-ние с Блоками делалось тихим, но грустным уютом; А. А не шутил: утонченнейше юморизировал, характеристик не строя; он черточкой, поданным метким, сражающим словом бил наповал; раз он выразил разность меж нами коротенькой фразою:

- "Ты, Боря, - мот, я - кутила"; "кутила" - способность отдаться; "мот" - россыпь словесная: от беззащитности, от немоты; и - раздача авансов: долги неоплатные!

Мать говорила:

- "Когда Александр Александрович скажет серьезно, мне хочется расхохотаться".

Движением глаз, головой строил шаржи, подкинув Сереже: на взрыв; если что и высказывал словом, то по-старомодному, чинно: по Диккенсу, не по Пруткову.

В тот вечер подчеркивал шарфик Сережи, еще гимназиста; и к матери в письмах подчеркивал гам: "пробуждение в полдень от криков Сережи"; "Сережа кричит на всю конку, скардалит"; "Сережа с криками удадяется"131.

С нежностью Блок относился.к нему.

Поразила грамматика речи в тот вечер: короткая фраза; построена просто, но с частыми "чтоб" и "чтобы", опускаемыми в просторечии; так: "я пойду, чтоб купить" - не "пойду
Страница 67 из 116 Следующая страница