АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 69

и"; он как бы локтем зашиб; распростясь, от меня в переулок пошел, чтобы... "чтоб": есть ли штопор-то? Капало; шаркали метлы; и черные серо-синявые тучи висели.



АХИНЕЯ



Мы держались, точно хозяева в хлопотах гостя занять, его потчуя, точно ухою, знакомствами; всюду таскали; зачем-то таскали к Антонию: "сидим у него, говорит много и хорошо"; ["Письма", стр. 105 149] гимназистик, Сережа, церемониймейстер, врываясь в распахнутой шубище, в куцем своем сюртучке, с разлетаюшейся белою шейною тряпкой, с большущею шапкой в руке, - точно клюкнувший шафер с куупеческой свадьбы; раз видел его на извозчике; шуба - враспах; тряпка белая билась по ветру: вразлет; снег на грудь ему сыпался.

Он подцепил скарлатину в крикливых разъездах, таская уже утомлявшихся Блоков.

Вот выдержки из писем Блока:



"12-е, понедельник. Приходит Сережа... Втроем едем... в Новодевичий... Из монастыря бродим по полю за Москвой, у Воробьевых гор... Входим в Кремль. Опьянение и усталость. Входим в квартиру Рачинских... Вечером приходит Бугаев... Пьем вино, чокаемся... Ночь"; ["Письма", стр. 104 150] "13-е, вторник. Утром Сережа... Едем в Сокольники с весельем и скандалами... к Саше Марконет... Обедаем у Сережи... Сталкиваемся с Рачинским, Мишей Коваленским... [Историк, марксист] Мчусь... к Бугаеву, чтобы ехать в "Скорпион"... Нее застаю. Приезжаю один, уходим с Бугаевым... Едем на собрание "Грифов"; заключаемся в объятия с Соколовым; собрание: Соколовы, Кобылинский, Батюшков, Бугаевы (и мать), Койранский, Курсинский... Ужин... Входит пьяный Бальмонт... Кобылинский, разругавшись с ним, уходит... Уходим в третьем, часу. Тяжеловато и странновато"; ["Письма", стр. 105 151] опять - перемельк: "14-е, среда. Утром: мы, Бугаев, Петровский и Соколов в Донской монастырь, к Антонию... Худой, с горящими глазами... с оттенком иронии... Идем пешком..." ["Письма", стр. 106 152]

Каждый день - этот таек: как он выдержал! А в результате:

"Мы... здешних... сторонимся" [Там же153].

В день годовщины кончины М. С. и О. М. Соловьевых "приехали мы в Новодевичий", - пишет он матери; "после заупокойной обедни (монахини хорошо пели)" - отправились роем к Поповым: и шумно здесь "ели блины"; и "была масса тостов"; в тот день "перешли, - пишет он, - мы с Бугаевым на ты" 154.

Снег похрустывал; пух падал с елок; был матовый, мягкий, чуть вьюжащий день; вспоминаю соборную роспись: "святых кувыркающихся" (выражение Блока о позах); из тени шли стаи шушукающих, рясофопных, хвостатых, сутулых, чернеющих стариц, склоненных огнями огромных свчеей над летающими клобуками.

Волною муаровой в елях просвистывал снег над фарфоровым, скромным венком: из-за веток; и ширилось око янтарной лампады над громко стенающим кладбищем; Блок был серьезен: не с нами, - в "себе".

Эллис, влипнув в него таким дэнди потрепанным, быстро рукою под руку ему занырнувши, в рот брызгал громчайше: про что-то свое, не ко времени; бледный, изящный, блестящий, со сверком в глазах, с истерическими перетрясами локтя, с "гигигигиги", - мешал Блоку; и - далее: все у Поповых он лез на него, крутя усики, с принципиальными лозунгами, с вымогательством точных, немедленных, длинных ответов ему.

Александр Александрович долго терпел, хоть бледнело лицо, как бы перегорая остатком загара; молчал с папиросою; вдруг, не без вызова, с удалью, точно усиливаясь стряхнуть Эллиса, нарисовал лицом линию - вверх, выпуская из губ над собою двухвьюнную линию дыма; и что-то капризное, вспыхнув, погасло в нем.

Как бы не так!

Эллис, дьявол и мим, в сюртучке с обормоткой, взвивал в потолочные выси манжеттку резиновую: над поэзией Данта, под кровли соборов, к химерам, оттуда повесившим клювы:

- "Нет, вы понимаете?"

Блок уже не понимал, - только вздрагивал от этой фальши в себе; потускнел от теней, проостряющих, как у Пьерро, длинный нос; он потом признавался:

- "Нет, знаешь ли, Боря: Льва Львовича я выносить не могу!"

И понес по годам этот тост у Поповых.

Я был терпеливее, как он, страдая; он - ежась, орвертывался; я ж себя отдавал на растерзы; порою, взрываясь скандалами, то защищая Эллиса, то нападая на Эллиса, как в эти дни; я ругался с Бальмонтом за Эллиса, который его оскорбил: "Андрей Белый написал тут же письмо Бальмонту, что пока он не извинится перед Кобылинским, Бугаев не может иметь сним дела" ["Письма", стр. 107 155].

То было четырнадцатоог; а шестнадцатого я, увидев, как Эллис точно выпивает Блока, прилипнув к нему, готов был накласть по загривку ему; приходилось же грубью отстаивать Эллиса: даже от Блока; и внутренне с Блоком я был на ножах: из-за Эллиса; но, как хозяин, "церемониймейстер", себя подавив, кое-как отодрал от поэта ужасного "Льва"; Блок не видел совсем: в выдвигаемом Эллисом трезвом, живом историзме (история, остолбеневши, кончалась у Блока), - в живом историзме, конечно, отстраданном "экономистом", который таки в Кобылинском сидел, было много того, чему стоило бы поучиться поэту; в космических "пышностях" Блока - боли не было (потом явилась она); я ж свисал, как с креста, в это время в упорной тенденции ритмы извлечь в коллективе: из скрежетопильных ораний!

И вечер у "Грифа", начавшийся тотчас же после Поповых, еще раз притиснул меня к моей боли. А Блок о нем пишет спокойнейше: будто "С. А. Соколов произвел... впечатление фальшивое, вечер - был неудачен" ["Письма", стр. 108 156].

Я - думаю: он был разгром для меня, собирающий в фокусе всю безнадежную фальшь глупо стукнутых лбами людей, высекающих с пыхами "ритмы" и не понимающих, что эти ритмы лишь искры из глаз от нелепых ударов (лбом в лоб): с синяками и с шишками; в каждом проснулся свой "монстрик"; и, как "морской житель", на Вербе в Москве продававшийся, выскочил из разоравшихся ртов, чтоб зажить средь гостей - тоже гостем.

И Блок отмечает ужаснейшее настроение Нины Петровской (писательницы); понимаю ее: ее муж, Соколов, наорав всякой дряни рифмованной (кровь-де его от страстей так черна, что уже покраснела она!) - с'кон апэль истуар157, - ррадикально сметнувши помтрщем брезгливого дэнди от носа пенснэ, пузырем надув щеки (набили гагачьего пуха), - рукою на стол:

- "Стол!" - таращась на Блока глазами, как пуговицами ботинок.

- "Что стол?"

И басищем, таращась на Батюшкова, как столпом Геркулесовым, бух: в лоб!

- "Глядите!"

И все, растаращась на стол, запыхтели: а стол - ничего; он - стоял.

- "?!"

Увидя, что ждут объяснения, присяжный поверенный Соколов, только что попавший к спиритам, с достоинством поправляя пенснэ и сконфузившись своего жеста, басил:

- "Стол - гм: но мне кажется, в нашей квартире с недавнего времени..."

Все стояли и ждали:

- "С недавнего времени начались... стуки". Он разумел - "спиритические".

При чем стол? Стол, пл-видимому, не собирался подпрыгивать: стол, покорный осел, тащил грузы тарелок, и фруктов, и вин. Писательница Петровская, - та даже за уши схватилась от такого бессмысленного безвкусия: как оскорбленная оплеухой, дрожала; стыдно видеть своего мужа таким.

Мы стояли как на иголках; сели как на иглки; и весь вечер томились; а тут возник пренелепейший разговор; присяжный поверенный Соколов высказал свои "мистические" воззрения, на которые не отзывался никто, кроме "божьей коровки", младенца с сединками, Батюшкова; тот, схвативши кого-то за руки и патетическп дергая руки, - то подбрасывал их себе под микитки, то бросал их себе под живот, с риском их оторвать: для вынажения сочувствия к захваченным рукам и к присяжному поверенному Соколову.

А Мишенька Эртель, блеснувши зеленым глазком, как кукушка облезлая, закачался и - задрожал усиным огры-зом, выражая свой полный восторг Соколову.

- "Сейгей Аексеич схватий - гы-ы-ы! - нам быка за гога!"

Соколов, надевая пенснэ: с томным, бврхатным басом:

- "Спасибо, родной: вы меня понимаете!"

Я - чуть не в пол, как Петровская: "аргонавтический" фейерверк иль -



Все кричали у круглых столов,

Беспокойно меняя место158.



Тот вечер сыграл в моей жизни крупнейшую роль, провалив навсегда, окончательно, "стиль", из которого я хотел высечь мелодию искирстого социального тока; так вот оно, новое качество в химии душ, в контрапункте сплетенья людей? Не гармония, а - "стол трясется". Мистерия жизни? Мистерия - мышь родила; вероятно, и слово-то "мюс" от "мюс-тэрион"; "тэр" же по-гречески - зверь;159 он и вылез: в тот вечер.

И после в годах я лишь вздрагиваю, слыша слово "мистерия": и в 906, вспомнив про "грифское" бредище, я написал: "Гора родила мышь... Кто-то на вопрос хозяйки... "чаю?" крикнул: "Чаю воскресения мертвых"... Водном доме оказалась просахаренной мебель; нельзя было садиться в кресла: везде липло" ["Арабески", стр. 321 160].

Проваливался в этот вечер перед Блоками "аргонав-тизм"; я сам перед собою давно провалился: в истории с Н ***.

Александр Александрович сердцем почувствовал это во мне; "грифский" вечер связал с ним; он бросил на меня свой встревоженный взгляд через головы "монстриков"; вскоре мы вышли на мягкий снежок, порошивший полночную Знаменку.



БРАТ



А. А. Блок пишет матери: "Пришел Бугаеа, и мы долго пили чай" ["Письма", стр. 108 161], но он не пишет, о чем говорилось: был он - душа сострадательная; но - ему-то что: он был в восторге еще от Москвы; о которой я писал уже через месяц:



В своих дурацких колпаках,

В своих оборванных халатах,

Они кричали в мертвый прах,

Они рыдали на закатах162.



Об этом-то я и сказал: и -



Бессмыслкнно протягивая руки,

Прижался к столу, задрожал...163



Не к столу ("стол" вчера доконал), а - к немму, брату, как бы прося его строчкой, ему посвященной:



Не оставь меня, друг,

Не забудь...164



Он, прочтя мою боль, мне ответил всрм жестом, как строчкой ответной:



Молчаливому от боли

Шею крепко обойму
Страница 69 из 116 Следующая страница