АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 70

165.



Вскоре описывал я свой убег:



Я бросил грохочущий город

На склоне палящего дня 66.



Даже Брюсов любил вспоминать:

- "Это было, Борис Николаевич, в дни, когда, помните, бросили вдруг вы "грохочущий город" - не прпвда ль?"

"Грохочуищй город" - Москва; ее бросил, сбежав в Нижний Новгород, к Метнеру: в марте же; тема "ухода" меня, как Семенова, мучила; неудивительно: мы говорили о том, что, быть может, уйдем; но - куда? В лес дремучий?

Ушел - Добролюбов: не Блок.

Александр Александрович мне улыбался сворю двойною улыбкой: скептически-детской; но ласка его оживляла меня; Любовь Дмитриевна, зажимаясь клубком в уголочке дивана, платком покрывая капотик пурпуровый, свесясь головкой своей золотой, нам светила глазами: под старенькою занавеской окна; начиналась заря; розовели снега; из графна к стене перепырскивал розовый зайчик.

Я выше отметил: ум Блока - конкретно-живой, очень чуждый абстракциям; уже я испытал полный крах переписки с ним: на философские темы, сведя ее - к образам, сказке, напевности и "баю-бай".

Наша связь - в этой ноте: не в идеологии; мальчик, Сережа, еще гимназист, раздувая все более пафосы к идеологии с Блоком - до чертиков, до фанатизма до тряпочки шейной, - под северным ветром, схватив скарлатину, внезапно свалился в постель; но еще до болезни, как пещь Даниила, палил экстремизмом своим, развивая иной, "свой" стиль: с Блоками.

Он, бывший третьим меж нами, стушевывается в те дни; наш посид в марконетовском флигеле, мое сближение с Блоками (на почве моего горя) - уже без Сережи; то "выбытие" отразилось позднее во всех наших встречах: Сережа пел проо "Ерему", а я - про "Фому".

Но об этом - потом.

Спиридоновка, дом "Марконет": в пустовавшей коричневой, старой квартирке, обставленной всеми предметами, зажили Блоки;167 их домохозяин был свойсрвенником Соловьевых: учитель истории, староколенный москвич, член дворянского клуба, с табачного цвета глазами, взлетающими на безбровый, большой его лоб, - рудо-пегий и козло-бородый, - гремел добродушно из кресла, повесив живот сероклетчатый между ногами:

- "Цто? Брюсов опять написал про козу?.." Удивленный собою самим, он, подкинув пустое без-

бровье, - все схватывал Блока за руку:

- "Цто, цто?"

- "Что Владимир твой Федорович?" - раз спросил я А. А. Блока.

- "Хороший: приходит, сидит!"

Что, казалось бы, общего меж рудо-пегим учителем, вылитым сатиром, и меж поэтом? Владимир же Федорович ежедневно являлся утрами, осведомиться: все в исправности ли? Называл Блока "Сасей"; к нему пристрастился до... до... пониманья стихов (декадентов осмеивал он); и накидывался на меня, будто я - враг поэзии Блока.

- "Хоросее стихотворение!.. Цто?"

Он года вспоминал, как жил в доме его "Саса Блок":

- "Цто? Как Блоки?.. Сережа цто?.. Брюсов опят написал про козу?" - поднимал ту же тему над кучами снега, у паперти церкви, где Пушкин женился168 (жил рядом); его встречал часто я, пересекая по делу - район Поварской; этот старый толстяк с увлекательною простотою рассказывал:

- "Саса - поэт, настояссий... Цто? Выйдет, бывало, на улицу, - голову кверху: заметит, какой цвет небес, и какая заря, и какая тень тянется: зимняя или осенняя; цто цитать? Видно сразу: поэт - цто, цто, цто?"

И лицо добряка начинало сиять.

Я заметил, что Блок возбуждал очень нежные чувства: у дедов и бабушек, внявших Жуковскому и метафизике

Шеллинга, тихо влекущих в могилу свои "геттингенски& души"; "отцы" ж - пожимали плечами:

- "Бред, бред: декадентщина!"

Бабушка старенькая, Коваленская, делая вид, что поэзия Блока во всем уступает Сереже, - ее понимала; но ревность и тяжба с Бекетовыми не позволила: вслух восхищаться; другая старушка, Карелина, Софья Григорьевна, великолепнейшая, сребро-розовая, разводящая в Пушкине кур, погибающая над Жуковским, - та просто влю-билася в Блоков, покалывая семидесятилетнюю свою сестру, Коваленскую; в Дедове летом, бывало, старушки сойдутся: и - дразнятся:

- "Да вот, Сережа такие стихи написал, что..." Карелина жует губами; и вдруг:

- "Была в Шахматове... Блоки, - ах, что им делается?.. Люба - роза... А Саша такие стихи написал: прелесть что!"

Коваленская - сухо губами жует; а Карелина, взявши реванш, затрясется от смеха и напоминает мне Виттихен, ведьмочку из "Потонувшего колокола"169.

Шмель жужжит: над старушками.

Тонкие критики и специалисты не вняли в те годы поэзии Блока, как некогда Тютчеву и Боратынскому, тоже весьма "непонятным" когда-то (теперь это даже не верится); люди простые с душой, безо всякого опыта критики, не понимали, что тут непонятно, коль строчка берется душой; так твердили всегда - три сестры, три поповны села Надовражина; так утверждала Владимирова, Евдокия Ивановна, русская, умная, очень простая душа - без затей, подковыков; так полагала и мама, но не имевшая опыта критики, - скорей опыт балов; и так мыслил один старовер, собиратель икон, крупный деятель "толка":

- "В России один настоящий поэт: это - Блок!" Стало быть, мимо критики, истолковательства и поднесенья читательским массам искусственного препаратика (есть ведь такой: "поэтин", изготовленный "толстым" журналом), - такими была хватка: души, непосредственно знающей, что хорошо и что плохо. И видели: Блок - "хорошо".

И не только поэзия Блока: сам Блок! Волновала волной золотого какого-то воздуха - строчка; но и - волновала волна точно розового, золотого загара, играющая на его молодом, твердом, крепко обветренном профиле, в солнце бросающем розово-рыжие отсветы пепельных мягких волос; его мощная, твердая грудь, продохнувгая жар летних зорь, ставший пульсом кипения крови, выдыхала теперь - в перекуренных комнатах, в модных гостиных, где он как светился; и слышалось:

- "Бльк - он какой-то такой: не как все!"

Таким после не виделся, выдохнув с жаром, с дымкрм папиросы, - иные, зловещие дымы, в них сев, как в тяжелую, черную, с тускло-лиловыми и желто-серыми пятнами, мантию.

Я его видел таким перед отъездом, когда мы пошли с ним в кружок юных религиозных философов - Эрна, Флоренского и Валентина Свентицкого, где я читал реферат и. где он поникал, выступая из тени: проостренным носом; когда выходили из душненькой комнатты, где обитал В. Ф. Эрн, он сказал:

- "Между этими всеми людьми - что-то тягостное... Нет, мне не нравится это... Не то!"

Он был прав.

С молодыми философами я познакомился только что.

Перед отъездом своим чета Блоков явилась с прощальным визитом 171; нарядный студент, в сюртуке с тонкой талией, с воротником, подпирающим шею, высоким и синим, отдавшися в руки нарядной жены, посидел в старом кресле, помигивая улыбавшимися голубыми глазами, держа на коленях фуражку; привстал за женой, потопты-вался:

- "Ну, прощай, Боря". : Крепко прижались губами друг к другу:

- "Пиши!"

Любовь Дмитриевна, улыбаяся прядями гладко на уши зачесанных золотоватых волос, с меховою большущею муфтою вышла в переднюю: в сопровождении матери.



СТАРЫЙ ДРУГ



Блоки уехали; чин представления им "аргонавтов" ухлопал меня; в дни сидеоия их в марконетовском флигеле точно с вкушеньем людей, как вареннья, мои отношения с Н *** заострилися до невозможности видеться; черными кошкаи падали тени; то - Брюсов, не видимый мною, просовывал ухо в мою биографию; стены действительно уши имели: все, что говорилось у Н ***, в тот же день становилось известно и Брюсову; кроме того: я имел объяснение с матерью, внутренним ухом услышавшей фальшь моей жизни; 172 так что: отношения с Н *** были вдруг атаковмны с двух сторон; сам уже видел себя неприглядно; Сережа лежал на одре; Блок, к которому бегал, уехал; а хор "аргонавтов" поревывал "славься"; бред, бред!

Разразилась война;173 над Москвой потянуло как гарью огромных далеких пожаров; уже авангард поражений на фронте давал себя знать; Порт-Артур грохотал еще; в иллюстрированных же приложеньях еще гарцевал с шашкой Стессель; Москва, государственная, стала ямой; в воздухе повисла - Цусима.

Все это взвивало в душе точно смерч полевой, перемешанный с колкой, секущей меня гололедицей; и ниокгда не забудется мартовский день, когда я ощутил, что мне некуда деться (и дома - одни неприятности); встав в сквозняки у скрещения двух переулков, я думал: "Куда?" И увибел, что - некуда; сыпались льдяные иглы на нищего духом.

И вдруг мне блеснуло: бпжать, скорей, - в Нижний, к единственному человеку, который не шут, не ребенок и не "скорпион", - человек, понимающий муж, не романтик: к Эмилию Метнеру!174

Под гололедицей - на телеграф! Телеграмма ответная тотчас пришла; на другой же день, в вихре снежистом, несся в Нижний, к полуночи выскочил на неизвестный перрон, а навстречу из морока тел ко мне ринулся великолепный бобровый мех - с криком:

- "Вот он!"

Из-за меха снял шапку - старинный мой друг; за два года он неузнаваеом переродился, здоровьем дыша: скрепом станв и цветом лица удивил; исчез взгляд исподлобья: волчиный, с подглядом; а вместо раздвоенных вздохов из задержи - крепкий порыв; эта твердость пожатья, упругие мускулы эти, - сумеют из пропасти вытащить; он приготовился, видно; и десятидневная жизнь точно переродила меня; из вагона слетел на перрон некто бледный и жалкий; садился в вагон некто твердый и даже веселый, вполне осознавший комизм положения: шишки на лбу; поделом, гляди в оба!175

Такое чудесное перерождение - действие Метнера: стиль дирижированья, произведенного твердой рукой во все мелочи быта, которым сумел он обставить меня, и культурой, которую, точно ковер-самолет, развернул передо мной, не забыв и о завтраке, очень уютном (жена его, Анна Михайловна, из двух яиц, хлеба с маслом умела создать инцидент интересный), прогулках над Волгой со вздергом руки на зарю, с анекдотами о местных жителях и с каждодневным тасканием к Мельникову, нам рассказывавшему о жизни сектантов, которую знал он по данным Печерского-М
Страница 70 из 116 Следующая страница