АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 71

ельникова.

Разговор в Благородном собрании, нас познакомивший, - точно и не было лет, - продолжался, как фраза, оборванная запятой; осень 902 связалась с весной 904 минус 903; и вновь возникали: и Вагнер, и Шуман, и Ницше, и "Goethe-Gesellschaft"; вдруг, как режиссер, подняв занавес, он мне показывал на фоне Гете - Новалиса, Шлеге-лей, Тиков; и Шеллинга - на фоне: Канта; средь разных "Люццинд", "Офтердингенов" 176 вставил мой образ, чтоб я себя видел "романьиком"; через Новалиса следует перешагнуть к отчеканенному гетеанству; он, выщипнув томики Goethe, превкусно, за чаем с печеньями, цитировал ворохи великолепных подробностей - из жизни Гете; сидел предо мною на стуле, пружинный и четкий, с обрезанным золотом томиком.

Вдруг он, вскочив, начинал быстро бегать и пересыпать свой подгляд громким хохотом, явно подуськивая меня к шаржам над собственной глупостью; и из корректного немца, сквозь шутку, как из-за кустов, обнажив свою шпагу, испанец какой-то бросался меня доконать окончательно:

- "Все, что вы переживаете, происходило и с Гете,, пока не сумел он под ноги подмять свою тень, бросив в публику Вертером, выбросив Вертера из своей жизни; романтик - нахлебник при классике, если не вышвырнуть: сперва - объест, потом - съест; нет, гоните его от себя. Гете же с собой - справился!"

Анна Михайловна нам подавала поджаренный крендель; а кофе так вкусно попахивало, когда Метнер, взяв чашку, прихлебывал кофе, подкопы ведя против мистики, свойство которой - прокиснуть в сомнительные анекдотики; сплошь анекдотик, по мнению Метнера, - Тик-драматург; через двадцать же месяцев я прямо ахнул, припомнив до слова Метнера, - в квартире Блоков, когда прослушивал в первый раз "Балаганчик": романтик с "роман-чиком"; этого "-чика" (иль "Тика") на Блоке - я Блоку едва мог простить.

Слова Метнера я принимал точно хлеб после приторных кушаний с... дымом табачным; почувствовал, что я и молод, и жизнь впереди еще, и много радостей будет - с условием, чтобы "Орфея" в себе я покончил; с живой благодарностью другу внимал, наблюдая его: обозначалась явно морщина у губ, - саркастическая; стала явного лысина; кудри, его ослаблявшие, срезал; и коротко стригся; бросалось сращенье костей черепных: напряженье в узоре сращенья, казалось, что голова разлетится на части; он жил, развивая стремительно мчащуюся, как экспесс, свою зоркость к культурным подглядам, которыми был перекупорен он безо всякой возможности ими делиться - здесь, в Нижнем; как бомба упав на меня, разорвался всем тем, что надумано им в одиночестве; и - попал в центр; был я как взорван, как вырван - из неврастении; сложи-лася твердая строгость решения: как быть.

И последние дни жизни в Нижнем мы, весело с ним подбоченившись, с хохотом, с грохотом мчались по миру идей, как по чащам, охотясь за "монстром".

- "Нет, нет, - громко вскрикивал он просто жалобным плачем, взмахнувши руками, гремя, в три погибели сгорбившись, - я не могу, не могу больше выдержать, ха-ха-хо!" - с дисканта до тяжелого баса он голосом рушился; рушился прямо в диван головой.

И потом, надев шубу с прекрасным бобром, схватив палку крюкастую, крепкий и стройный, он влек на откос; мы неслись над обрывистым берегом Волги; за Волгою, в голых лесах, ниже нас, разгоралась заря; снесся снежный покров; Волга тронулась; был ледоход; птицы пьяно чирикали, выпив весны; пролетев над откосом, - в Кремль: к Мельникову: слушать сказки о жизни хлыстов;177 и опять Э. К. эти рассказы повертывал - на ту же тему: на яд утонченных радений, с которыми надо покончить.

В Эмилии Карловиче мастерство сплавлять темы, по-видимому, не имеющие ничего даже общего, было невероятно; он арз навсегда мне связал: Гете, Тика, Новалиса, "Сказку" "Симфонии" с юной монашкой "Симфонии", просто с хлыстовкою, с "Дамою" Блока, с Люциндой; и - далее, далее, далее: все - к одному; а "одно" - дать лечебное средство: мне в душу178.

И я, возрожденный, окрепнувший, трудность свою сознающий, знал твердо, как тяжеорогого, хрюкающего носорога судьбы положить на лопатки мне.

Взмах дирижерской руки, зажимающей шапку, с перрона; ответпый взмах; буферы перетолкнулись: Москва - полетела навстречу.



СПЛОШНОЙ "ФЕОРЕТИК"



- "Иванов сказал!" - "Был Иванов!" - "Иванов сидел". - "Боря, - знаешь: Иванов приехал: он - рыжий, с прыщом нс носу; он с тобой ищет встречи, расспрашивает; трудно в нем разобраться: себе на уме иль - чудак!.." - "Как, с Ивановым вы не знакомы?" - "А мы тут с Ивановым!.."

Словом: Иванов, Иванов, Иванов, Иванов!179 Когда я вернулся в Москву, мне казалось: прошло десять лет; уезжал я зимою; приехал: в разгаре весны; большой благовест, Большой Иван, разговоры упорные - о Вячеславе Иванове: как он умен, как мудрен, как напорист, как витиеват, как широк, как младенчески добр, как рассеян, какая лиса!

Все то - в лоб: в "Скорпионе", у нас, у Бальмонтов; и хор "аргонавтов" подревывал - голосом Эртеля:

- "Мы с Вячеславом Ивановым - гы - за - гога", - как недавно еще "за гога": с А. А. Блоком!

Шумел Репетилов: вовсю!

В чем же дело? Где Брюсов? Бальмонт? Белый? Бьок? Не тих! Только - Иванов, Иванов, Иванов!

Бегу я к Сереже; Сережа, поправившийся от скарлатины, громким хохотом не то всерьез, не то в шутку, не то - перепуганный, не то - плененный Ивановым, пойманный в протияоречии, руки разводит, пытаясь меня посвятить в то, что произошло: в десять дней:

- "Понимаешь, начитанность - невероятнейшая; но безвкусица - невероятнейшая; что-то вроде Зелинского, пляшущего "козловака": с юнцами; Сергей Алексеевич, "Гриф", чуть не в обморок падает; и признается: "Я - не понимаю: ни слова!" Я дьлжен сказать: ни Сабашниковым, ни "грифятам" понять нельзя эту лабораторию филологических опытов; в ней - и раскопки микенских культур, и ученейшая эпиграфика; все то поется в нос, точно скрипичным смычком с петушиным привзвизгом под ухо мадам Балтрушсйтис иль - Нине Ивановне: с томны-ми вздохами, с нжеными взглядами зорких зеленых глаз рчси; и - ты понимаешь? А "грифы" бегут от него; он - вдогонку; понятно: невежды же; ну, "скорпионы" с серьезным почтением слушают, - не понимая; Валерий же Яковлевич, сложив руки на грудь, надзирателем классным нам в уши воркочет: "Такой поэт - нужен нам". Слушай-ка: я - анписал!"

С громким хохотом шарж свой прочел, где описано: у генерала Каменского резво танцуют арсеньевские гимназисточки и поливановцы; в залу врывается Брювов, влача, как слепого Эдипа, рассеянного Вячеслава Иванова;_и всех объемлет - священнейший трепет; а Брюсов, показывая на "Эдипа" египетским жестом, кричит на юнцов:



Такой поэт - нам нужен:

Он для других - пример!..

Он - лучше многих дюжин

Изысканных гетер!



Не прошло полусуток с минуты, как я соскочил на перрон, а уже обалдел: ушат вылили на голову; об Иванове слышал от Брюсова, "Кормчие звезды" [Первая книга стихов Вячеслава Иванова] открывшего 180 и мне показывавшего на тяжелые, точн обулыжники, строчки; В. Я., побывавши в Париже, вернулся смятенный от встречи с Ивановым, преподавателем Вольного университета М. М. Ковалевского, курсы читавшим с терпеньем 181, готовясь подолгу к ним; с курсов - бежали; Иванов же не унывал; десять лет он до этого гнулся в архивах швецйарских музеев, таяся от родственников мужа первого первой жены, - той, с которой бежал из России:182 зажить в одиночестве средь привидений античного мира - Терпандров, Алкеев, Сафо, Архилохов; до этого он обучался у Моммсена, преодолевши историю;183 так он латынью владел, что свою диссертацию он написал на изящной старинной латыни 184, и, приведя в изумдение немцев, нырнул в катакомбу, где он все читал Роде, Лобеков, Шлимманов, Фразеров и Узенеров, нарыл свои дмнные, заново строящие положения Ницше-филолога; то, что у Ницше есть миф, объясняющий музыку Вагнера и осуждающий каннибализм древних дионисических культов, то В. И. Ивановым вновь воскрешлось: на данных науки;185 и главное: жуткие, тысячелетние культы сей очень ученый, рассеянный муж, спотыкаясь о тысячелетья, привел за собою в Париж; ввкружил голову будущему профессору Ященке, нескольким очень ученым доцентас (и - Брюсову), он вмесие с пылью, Л. Д. Аннибал, своей первой женой, ее шляпной картонкой, в Москву притащил: и показывал в "грифской" гостиной; и не понимали , кто он: архивариус, школьный учитель из Гофмана, век просидевший в немецкой провинции с кружкою пива в руках над грамматикой, или романтик, доплетшийся кое-как до революции 48-го года и чудом ее переживший при помощи разных камфар с нафталинами, иль мистагог, в чемоданчике вместе со шляпой Л. Д. Аннибал уложивший и культ элевзинской мистерии 18б, чтоб здесь, - на Арбате, Пречистенке, Знаменке, - Нину Ивановеу, Кречетова, меня, Эртеля, Брюсова, Батюшкова и Койранских собрав, нас заставить водить хороводы под звуки симфоний Бетховена, возгласом громким гнусавя, лоснящийся выдвинув нос:

- "Конгс ом паке!" [Таинственный возглас иеррфанта из элевзинской мистерии] 187

Подобные Мишеньке Эртелю люди - уже недвусмысленно гыкали:

- "Гы, мы с Ивановым ужо покажем, где гаки зимуют, куда Макаг гонит тегят".

- "Гы - Огфей настоящий, не ложный, - в Москве!" Снобы, губы поджав, каламбур обо мне в уши вшептывали:

- "Андрей Белый - хе, хе! - экс-король: земли обетованной!"

Был празднивный день; вдруг - сеотыкаясь в пороге,, с цилиндром стариннейшей формы, слегка порыжевшим, с перчаткою черной на левой руке, в сюртуке, - мне казалось - с отсиженной фалдою, косо надетом, сутулящем, сунулось в дверь нечто ярко-оранжевое, лоснясь пористым, красным и круглым лицом (пятна выступили) и пугая проостренным носом, бросаясь усами, короткими, рыжими (бороду он отпустил уже после); скользящим движеньем сутулых плечей, с громким скрипом сапог и с претыком о кресла, то "нечто" пропело:

- "Иванов!"188

На карточкр же, на визитной, которую подали мне перед тем, было выведено "Vincesla"v при "Ivanov" - стариннейшим шрифтом; и я успокоился - сразу же: не
Страница 71 из 116 Следующая страница