АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 72

"мистагог": старомодный профессор, корпевший над Шлиманами, растерялся; от солнца, знать, темные пятна глаза залепили; и всякую дрянь принимает всерьез.

И я бросился; мы, спотыкаясь, схватяся руками, - тряслись; я не знал, где его усадить; он не знал, как сидеть; и все вскакивал; мать с откровенным испугом глядела на это печальное зрелище; мне же казалось, что бегает каждый из нас в лабиринте своем; слышит где-то за стенкой другого в обрывках каких-то.

Вот - первое впечатленье: сумбур, подавляющий бездной штрихов, наблюдений, подглядов: как заново! Точно упал он с Венеры, где тоже есть жизнь; и мне надо бы знать ее! Но - недосуг.

Я подскакивал, точно в холодной испарине189, как на экзамене; он же тряс своей книгой "Прозрачность", тогда только вышедшей, взяв ее у меня на столе, и меня, как школьника, спрашивал:

- "Вам, разумеется, ясно, что значит: "Семи разлук свирель"?"190 фу-ты! нелегкая - вынеси! И наугад прошептал:

- "С семью отверстиями свирель?"

Он, просияв, точно солнечный кот, запушась кудерьками, стал мягким; и точно старинная скрипка лучистой струной Страдивариуса раздалась:

- "Ну конечно же! И понимать-то тут нечего!" В эти же дни я Сереже рассказывал:

- "Да, - и намучился же: но - прекрасный, сердечный, несносный, мудреный, вполне изумительный!"

- "Очень талантливый", - строго прибавил Сережа.

- "О да: понимаю теперь, почему от него улепетывают декадентские дамы, поэтики грифские! Вынести им эту мудрую головоломку, просиженную в катакомбе, нельзя: лишь Грушке, Соболевскому; он - настоящий поэт, воспевающий эпиграфический камень; конечно, и это - поэзия!"

После уже изменил свое мнение; В. И. Иванов рос быстро: в большого поэта; тогда же досадовал: не разбираясь ни в чем, приходил в восхищенье 191 от всякого кукиша.

- "Очень пронырлив", - отрезывали.

- "И назойлив!"

Иванов в рассеянности укреплял этот "миф", проявляя бестактность, настырство какое-то; в поисках себе сторонников, он, разрываясь в чужих мировоззрениях, как бы идя на них, в сущности, производил кавардаки: во всяком.

Его ощущали сплошным беспорядком в гостиных, весьма утомительным, хоть интересным; хотелось - на воздух, к цветам, мотылькам; я жил мыслью: в деревню бежать; а Иванов стоял на дороге, как пересекая мой путь и как бы нападая с мудреными витиеватыми спорами - о Дионисе, Христе, евхаристии, жертве.

Охая, я шутливо восклицал, встретив моего друга Сережу:

- "Нет, Ивановы - будущее!"

Я надеюсь, читатель, что вы поймете меня: если вообразите вы, что "Ивановы" - будущее мировой культуры, то выкажете неостроумность по отношению к показу Иванова в этом отрывке, достпточно марионеточному и унижающему В. Иванова, который заслуживает уважения; "будущее" разумел я - мое будущее: будущее последующих пыльных дней весны 1904 года; и "будущее" меня ужасавшее: будет, будет напаюать на меня этот рассеянный теоретик, затаскивая в невыдирные чащи своих мудрословий; а я после пережитого хотел в поля, в тишь: прочь от этого мне навязанного и казавшегося непереноснвм "будущего" прения с тщетным тщеньем понять.

Но я был пленен, побежден, умилен, посетивши Ивановых, остановившихся в доме, стоявшем в том месте, где ныне возвысился памятник К. А. Тимирязева:192 дом тот сгорле в Октябре; в меблированных комнатах, в маленьких, перед столом, заливаемым чаем, осыпанным крошками, скрашенным розой в стакане, сидела чета: оба - сорокалетние и подпыленные, мило чирикали, точно воробушки, глядя друг другу в глаза; Вячеслава Ивановича только понял при Лидии Дмитриевне Аннибал, полномясой, напудренной даме, увидев которую вскрикнуть хотел: "О, закрой обнаженные ноги свои!" Но осекся, увидев, что - руки: такие могучие! Была в пурпуровой тряпочке; может - кумач, может - ситец: не шелк. А на кресле валялась огромная черная плюшка, не шляпа (наверно, сидели на ней); лицо - дрябло, болезненно; алые губы, наверное след оставлявшие: розовый; глаза - большущие, умные, синие, милые, девочкины; так что тряпочка, губы и чьим-то посидом промятая шляпища, - все отметалось, как вихрем, потоками слов.

Понял я, что тряпчонка пурпуровая, под хитон, - не ломанье и не безвкусица, а детская радость быиь в "красненьком"; стиль "романеск" в пересыпе пылей, себя перживание в Делякруа; т. е. бездна неведенья, где, в каком веке живем, что подумают , как "оно" выглядит в "Грифе"; и тут я представил: шалэ193 среби зелени, комнатки бедные, разброс предметов (среди словарей - пудра); в окнах синеет Женевское озеро;194 и десять лет - никого!



ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ



Встретясь с ним через год, оценил этот путаный профиль: культур синкретических; он меня удивил, предлсь жив перейти с ним на "ты"; летом пара исчезла в Швейцарию195, куда поехал и Эрн, где скрепилася парадоксальная и бестолковая дружба фанатика от православия с этим Протеем 196.

Зимой 905 года, в конце ноября, в декабре, в Петербург переехал на жительство он; 197 золоторунная, изумрудно-глазая его голова с белольняной бородкой, которую он отпустил, наклонялась лоснящейся красною лобиной с загнутым носом, ронявшим пенснэ, к дамским ручкам с пугавшей, свирепою вежливостью, обрывавшей оборки спо-тыком о юбку; опускалась пред старцами, впавшими в детство, политиканами-мастодонтами, юными девочками, перед пупсами, переб багровой матроной, пред светскою львпцею; стадами поэты стекалися к доброму пастырю, чаровнику, даже уши дерущему так, что, казалось, щекочет: под ухом.

Вселились Ивановы в выступ огромного здания, ново-отстроенного над потемкинским старым дворцом, ставшим волей судьбы Государственнои думой, впоследствии выступ прозвали писатели "башней Иванова"; 199 всей обстановкой комнат со старыми витиевато глядящими креслами, скрашенными деревянного черной резьбой, в оранжево-теплых олоях, с коврами, с пылищами, с маскою мраморой, с невероятных размеров бутылью вина, с виночерпием, М. М. Замятиной (другом жены) 200, с эпиграфикою, статуэткой танагрской, - Иванов над Думой висел, как певучий паук, собирающий мошек, удар нанося декадентским салонам; однажды в присутствии сутуловатого гостя, пленительно певшего в нос, 3. Н. Гиппиус - грубо ко мне:

- "Боря, вы молодой человек; Вячеслав же Иванович вас старше лет на двадцать; вам не пристало бы "ты" говорить".

В. Иванов, покрывшись багровыми пятнами, впившись лоснящимся носом в меня, фистулою резнул:

- "Ты, Борис, может, против?"

И тут же споткнулся, вильнув черной фалдою. - "Что ты?"

Достав носовой свой платок, он моргал, растирая платком запотевшие стекла.

Я был у него через день.

- "Неужели, - обрушился он, - Мережковским ты веришь?"

И, в золоторунные кудри свои заиграв тонким пальцем, посеял сомненья; свисал над салонами Гиппиус, Розанова с своей "башни", скликая известнейших профессоров, хлыстов, мистиков, старых народных учительниц, даже писателей-знаньевцев, в косоворотках ходивших, устраивая литературоведческие семинарии "батюшкам" или развешивая орари на склоненных поэтов.

Одна беда: всякий юнец мог в житейском его объегорить; в мире идей всех затаскивал в дебрь; был период, когда я подумал: не волк ли сей овцеподобный наставник? Пушился, горбатясь за черным чайком,-точно кот; а поставив вам профиль, являл вид орла, застенавшего кличем: орлиеою лапой на шнуре пенснэ пенекидывал; и человечность при этом какая !Дверь - в улицу: толпы валили; лаская, журил; журя, льстил; оттолкнув, проникал в ваше сердце, где снова отталкивал.

"Бык" был преставлен овцою; четыре животных - библейских (лев, человек, бык-овца и орел), кувыркаясь друг в друге, являли колеса пророческие у колесницы библейской, с которой он, перетряся руном завивающихся белольняных волос, улыбаясь устами пурпуровыми из портрета художника Сомова [Сомов писал портрет В. Иванова 201], напоминая раздвоенною бело-льняной бородкой Христа по Корреджио [Известный тип лика Христова, данный Корреджио], - многим являться стал; недоставало, чтоб он, возложивши терновый венец на себя,_запахнувшись во взятую у маскарадного мастера им багряницу, извлек восклицания:

- "Се человек!"202

Пррошу не смешивать с евангельским текстом; в контексте с показом Иванова "се человек" означает:

- "Се шут!"

Таким мне казался; казалосо, что за год вырос он из немецкого учителя в какого-то "Мельхиседека"; прошу не смешивать с Мельхиседеком библейским;203 в контексте с показом Иванова "Мельхиседек" означает: почти... шарлатан; таким казался не раз; и - как я ошибался!

Бальмонт - менестрель запевающий; Брюсов - глаголящий завоеватель; взывающий - Блок; Мережковский, Д. С, - Аввакумик, в салоне своем вопиющий. Иванов как бы собирался: глаголить, вопить, петь, взывать; но пока еще был не глагол: разве филологический корень; не пел, а гнусавил; покрикивал, взвизгивая, с неужасным притопом, а не вопиял; не взывал, - придыхал [Читатель на этот раз, надеюсь, поймет меня: "поюще, вопиюще, взывающе и глаголяще" взято вполне в ироническом смысле в отношении к Иванову].

Блок пугался, узнав, что В. И. пламенеет попасть к Блокам в дом, покрывался от нетерпения красными пятнами и припадая к плечу моему головой златорунной:

- "Борис, отвези меня к Блокам!"

- "Нет, Боря, - не надо: боюсь! Он - профессор; мы с Любой совсем растеряемся с ним!"

Вячеслав оказал промто невероятную чуткость к поэзии Блока, разрушив мой миф о себе: не поэт, - теоретик; я сватал Иванова с Блоком; сама Любовь Дмитриевна помогала мне в этом; стремяся на сцену, она откликалась на мысли о новом театре мистерий, на игры в театр без подмостков, на импровизации выспреннего "феоретика"; к этому времени ветхопрофессорский лик перегримировав под персону из "страсти Христовы", протей Вячеслав собирался створить свою "башню" в Обераммергау [Местечко в Баварии, где разыгрываются старинные мистерии] какое-то (с примесью критских обрядов); я не разглядел, что стремление к новому быту в нем - вздерг; через год пре-одолеватели "только и
Страница 72 из 116 Следующая страница