АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 73

скусства" явили гримасу подмостков.

Но в 905 я сам способствовал встрече Иванова с Бло-ком , в ней видя начало отбора людей в коллектив; В. И. Иванов Чулкова привлек; Чулков влек Мейерхольда и Мейера; Блок - Городецкого; и - что-то лорнуло меж символистами, когда Чулков на газетах и на альманаши-ках "се чловек" повез, между тем как В. Брюсов скомандовал: "Трапы поднять! Символистам быть только в "Весах"!"

Рассужденья Иванова о перестройке квартир под игру начались для меня в тот несчастный денек, когда я потащил на извозчике к Блокам его, созерцая сутулую, скрюченную под огромною шубой персону в пенснэ, выставявшую свою бородку, подстриженную под Корреджио, думая, как бы профессорским видом своим не спугнул бы он Блоков; тогда разговор оборвется.

Так золоторунная голова Вячеслава Иванова в шапке мехастой явилась в передней; стряхнувши снега, косолапую сбросивши шубу, в которой он выглядел сущим попом еретической секты, - вошел; Блоки встретпли "батюшку"; "батюшка" в светло-оранжевой теплой столовой, впиваясь взглядом своим то в того, то в другого, трясясь, с перетиром, с лукавым мурлыком подкрадывался: де театр не театр, разумеется, и не... трапеза, а, - ну, допустим; и - хнык носовой; и лоснящимся носом меж мною, Л. Д. и А. А. переныривал, точно пушившийся, спину свою выгибающий кот; хорошо собираться в интимном кружке:

- "А что будем мы делать?"

И выяснилось: то, что ритм продиктует; Л. Д. осторожно спросила: "Одежда обычная ритм не нарушит?" Иванов повел деликатные речи о том, что пурпурный оттенок есть знак дионисова действа; а... впрочем; и - хнык, перетир!

Вячеслав пленил Блоков; в Л. Д. осозналась артистка; недаром под Блокову "Даму" приигрывала; и я слушал хвалы, расточаемые Вячеславу; так складыывалось настроение "Факелов" [Альманах мистических анархистов 205], "Ор" [Издктельство Вячеслава Иванова 206], по которым поздней канонаду открыли "Весы"; в связи с ним изменились и "среды" Иванова, первая "нового стиля" - запомнилась; я на нее затащил староколеннейшего Безобразова, П. В., профессора, годы страдавшего дико боязнью пространства; он все умолял меня, чтобы под локоть его я поддерживал, когда с усилием, с кряхтом тащился по лестнице он; Вячеслав, увидавши впервые профессора этого, перетрясенный нечаянной радостью, с носа пенснэ уронил от усилия очаровать П. В., не понимавшего, что происходит на "башне":

- "Польщен чрезвычайно! Вы - старший средь нас! Господа, предлагаю избрать председателем импровизации Павла Владимировича!"

П. В., переконфуженный, но очарованный и отошещший от страха в набитом пространстве, поплелся воссесть председателем:

- "Кхе, кхе, кхе, кхе, но ведь я - сторона тут!" Заложен был первый фундамент составивших эру

"блистательных сред";207 бли: Д. Мережковский с женою, Бердяев с женою, Блок, Розанов; тема беседная: "Что есть любовь?" Л. Бердяева томно поведала: "Есть розы черные: страсти!" Не помню, кто что говорил, но у всех вырывались слова: "Эротическое крыленье Платона!" П. В., председатель, покряхтывал:

- "Кхе, - ничего не пойму!"

Ставши в России поэтом, почтенный "профессор" Иванов совсем обалдел, препутавши жизнь с эпиграфикой, так что история культов от древних Микен до руин Элев-зиса, попав из музея в саолн, расцвела в чепуху; видно, бросилась в голову кровь, застоявшаяся в семинариях.

Уединенно росла большелобая эта персона, очертив себе круг интересов от прикосновения к старым камням и германским музеям; проверив историей Ницше, Элладу и взгляды на музыку Вагнера, он педагогическим культом, им вырытым, Ницше удобрил, крча о восстании мифа, схватись за витую резьбу черных кресельных ручек и ставя свой профиль на фоне оранжевых стен под свисающей мраморнгй маской; Деметрой в пурпуровой тряпочке Лидия Димтриевна выходила из каре-бурявых ковров.

Я уехал; увиделись полуврагами; он, густо увешанный "мистиками", как лианами деоево, им отдавал сок идей о грядущем театре, сошедшем с подмостков, чтоб укрепиться в гостиных, которе звал он "коммунами", для ошалелых артисток, газетчиков и... педерастов (и "эти" явились); я, взорванный тем, что таинственный, золото-рунный учитель, с плечей обвиссющий мягко кудрявыми кольцами, с женственной грацией из колесницы своей рукоплещет козлам, зубы стиснув, смотрел на него, - каюсь, - с ненавистью.

Сразил завтрак: у Е. В. Аничкова;208 этот последний и Щеголев, толстоживотые оба, испивши вина, зашалили; Сергей Городецкий, "анфан", закощунствовал в крупном масштабе над тем,_что Иванов чтил; этот последний, горбатясь, как кот, закатавши кулак по ладони, "анфана" приветствовал смехом; я - бурно взорвался; Иванов же, топнув ногою, взвизжал на меня: "Со своею ты провинциальной, московскою этикой!" Я же ушел в разговор с Куприным, пока что не напившимся; но я решил: этот визг распустившегося "мистагога" - разрыв отношений: война! Я открыл по нему свой огонь изо всхе батарей (из газет, из "Весов"), утверждая в статье своей "Штемпелеванная калоша": ногою в калоше штампуют святыни: "презренье ломакам"; ["Арабески", стр. 281 209] "истинный художник... предпочтет до времени облечься бронею научно-философских воззрений... а если уж будет говорить, то честно назовет имя своего бога"; ["Арабески", отдел "На перевале" 210] писал против "Ор", против "Факелов". "Восхищалиь, что символ... дерзновения - золотой, булочныы крендель. Мистический анархизм создал еще нечто более смелое: резиновую штемпелеванную калошу. Калоша - вот знамя мистического анархизма" ["Арабески": "На перевале", "Штемпелеванная калоша" 211].

Таков звук полемики, длившейся год; Вячеслав бесконечно обиделся на сочетание слов "штемпелеванная калоша", увидев намек на издательство "Оры": его марка "Ор" - треугольник; и марка калош - треугольник.

В конце ноября 1907 года появился в Москве он; я старался не видеться с ним, хоть скорбел за него; он ходил как раздавленный: смертью жены; но "Калоша" задела настолько, что он - передавали мне - всюду кричал о ней; С. Соловьев мне рассказывал:

- "К Брюсову я захожу; Иоанна Матвеевна встречает словами: "В. Я. с Вячеславом Ивановым занят". Сидим в смежной комнате; вдруг из закрытых дверей тишину разрезает взвизг птичьего голоса: "Но, - штемпелеванная калоша, Валерий!" Молчание мертвое; и - снова взвизг: "Нет, позволь, а - калоша?" "Не может простить", - улыбнулась Иоанна Матвеевна"213.

А при намеке на Эллиса он багрянел, как петух.

Вдруг явился в "Кружок", где читал реферат я о драме, направленный против него, за который мне руку жал Ленвкий; тащился средь тренов и сокингов с видом Эдипа, ведомого прочь от злосчастного места, где рок раздавил ему зрение; он спотыкался о юбки, пропятясь орлиною лапой, положенной скорбно на плечико падчерицы, почти девочки, Веры, сквозной, точно горный хнусталь, с волосами белясыми, гладко зачесанными: во всем черном; от-весясь рукою, он шел; на меня протянулся сутуло; широкую черную ленту пенснэ он за ухо, прикрытое мягко пушащейся бледной космою, отвил; поразил похудевший, страдальческий, как перламутровый, профиль.

А из-за плеча - головища, тяжелая, одутловатая, каменной "бабы", изваянной древними скифами, - в черном мешке, а не в платье; мочалом растрепаны желтые космы, затянутые в тяжкий узел затылочный; толстой, короткой рукой приставляла лорнеточку к щурам безглазым, которые разорвались вдруг ужаснейше - в два колеса, в две бездонные серые пропасти: Анна Рудольфовна Минцлова, выросшая при Эдипе слепом, по пятам его следовавшая, вернее, водившая медленно "пастыря доброго", ею превращенного ныне в "овцу".

Каюсь, - остолбенел, когда черная тройка пошла на меня: Вячеслав со свисающей, длинной сюртучною фалдой споткнулся; сквозная, тишайшая Вера вела на меня его; забултыхался за ними живот из мешка-балахона торжественной Мпнцловой; бросился жать его слабую кисть.

Скоро мне у Герцыков, где остановился, доказывал:

- "Ты Борис, еще не веришь: боишься меня; ты страдаешь химерами; ты меня видишь чудовищем, слушай, - тебе говорю: изменись; и - восчувствуй доверие к людям, тебе все же близким!"

Своим выцветающим золотом косм щекотал нос, склонялся безброво растерянным лбом, такой добренький; глазики серо-зеленые, став незабудками, детски просили: "Давай же водиться!" Ослабнул, поклевывая исхудалой щекою, под кольчатым локоном.

Я - угрызался!

Так фаза почтения перед профессором, фаза сомнения перед слащаво-сомнительным мистом сменилась рождающейся человеческой дружбой: мы облобызались с ним.

Вышел "Пепел". Приехав в 909 году читать лекцию в Питер и остановись у Д. С. Мережковского, я занемог; 3. Н. Гиппиус мягко отхаживала; тем не менее с кряхтом поехал в Тенишевский зал: 214 вместе с Гиппиус; гляжу из лекторской: шапочка, мягкенькая, меховая, - в дверях; стуча громко калошами, с видом Терезия 215, в шубе, напомнившей шубу священгика, бросился, руки сжимая под бороду, В. И. Иванов, сутуло протянурый, как бы валясь на меня: придыхать мне под ухо:

- "Я только прочел книгу "Пепел" твою; эта книга - событие;216 вечером нынче же должен с тобой говорить".

- "Я же болен".

- "Тебе все равно, куда ехать: ночуй у меня; за вещами твоими пришлю к Мережковским; сегодняшний наш разговор очень важен: везу тебя".

Выказал крупную долю бестактности перед 3. Н., меня сопровождавшей, которая уже шептала под ухо:

- "Коли вы поедеье с ним, - не прощу никогда; лучде не возвращайтесь!"

Обиделась на предложение перетащить мои вещи на "башню". Глядел на бородку, - все ту же, раздвоенную; но - звонок; и я вышел дочитывать лекцию; кончил; вбегает Иванов; меня отдирает от Гиппиус, точно я - куль; тащит, нос утыкая в меха; совсем "батюшка"; я же, "псаломщик", - за ним.

Подымались с кряхтом на пятый этаж; позвонили; в распахнутой двери квартиры Иванова не оказалось: как некая брешь в разговоры трехсуточные, из которых катился, представьте, на нас ком тяжелого тела в мешке, с запрокинутою головою, в космищах жлтеющих: Анна Рудольфовна Минцлова,
Страница 73 из 116 Следующая страница