АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 74

руки развеся, как жрец перед чашей, с лорнеткой, блистающей в правой руке, с пома-ханьем платочка из левой, оказывается, водворилась в квартире: входила в заботы семейные с М. М. Замятиной, жившей здесь и управлявшей домашним хозяйством.

Иванов, взяв под руку и передернув портьеру, нос выбросил в нндра свои, в коридорики желтые, с неосвещенными далями, где топотало всегда стадом коз (ассамблеи М. А. Кузмина; иль - курсистки Ростовцева, подруги падчерицы).

- "Нам бы, Марья Михайловна, чаю!"

Мешок, или - толстое тело, уселся в кресло; лорне-точка затрепыхалась на толстом его животе; завращались два глаза, как два колеса, на рисункр утонченного Пира-нези: гравюра висела на красно-оранжевом фоне стены; Пиранези, витое, утонченное итальянское кресло, в нем Минцлова - воспринимались как сон, потому что Иванов в застегнутом наглухо черном своем сюртуке, в золотых своих локоназ, вьющихся кольцами, с дико-багровым лицом, лихорадкой крапивной окрапленым, эдак часов восемь - доказывал мне: настроение "Пепла" - действительность; "Пепел" рисует распад, наваждение, яды, которыми мир отравляется; Минцлова двумя колесами глаз протыкалась за стеня: в пустоты космические; и уже белым днем, когда я издыхал от усталости, он, оборвав круто речь, передернув портьеру, нос выбросил - в коридорики желтые:

- "Марья Михайловна! Нам бы яишенки!"

И коридорики желтые протопотали, всшипевши яишенкой; я же остался дожить у него до отъезда в Москву, чтобы не застудиться; и Гиппиус мне не простила такого поступка.

Три дня - разговор: бурю мира, - вот что проповедовал мне В. Иванов, предвидя в трагедии Ницше и в драмах, написанных Ибсеном, - молнии из набегающей над человечеством тучи; Толстой-де весь - кризис сознания; весь Достоевский есть весть о грозе. Образуем же общину из бунтарей! Он сплавлял темы Бллока, мои и свои, как бы подготовляя союз символистов, который он осуществлял в терпеливом усилии, с Блоком миря; союз осуществился в девятьсот десятом году, процветя в "Мусагете"; он подлинно знал: нас роднит чувство кризиса; ось разрешения - в каждом по-разному; он ее видит в сложеньи коммун из творцов-созидателей, пересекаясь дословно с д'Альгеймом, сложившим коммуну такую, "Дом песни"; во мне эта ось есть проблема сознания долга, ответственности; Блок-де искал сомкнуть ножницы между народом и нами, Иванов заставил меня осознать, что Блок - близкий мне брат, сам став братом, творящим мир братьям; я уж написал: "Кажктся, что на черный горизонт жизни выходит что-то большое, красное... Но что?.." ["Арабески", стр. 490 217] Блок уже написал: "Наша действительность проходит в красном свете..." [А. Блок, т. VII, изд. "Эпоха", Берлин, стр. 17 218]

Иванов подписывался и доказывал, что я и Блок - об одном: в своих точках исхода; в конечном Блок чувствовал: "Звон набегающей тройки" [А. Блок, т. VII, стр. 66 219.], народной; в конечном я чувствовал: мы должны - "струны лиры натянуть на лук тетивой" ["Арабески", стр. 16 220].

В эту пору Иванов ствл суше, серьезней; прошло "обалдение" от декадентской шумихи, в которой недавно такие он вредные плевелы сеял; не так уже кольчато локоны падали; слегка облез; скоро, сбрив свою бороду, даже усы, как-то выпрямившись, даже промолодев откровенною старостью, ясно блеснув серебром седины, к нему шедшей, стал - лектор на курсах , научный сотрудник Зелинского, от анархизма мистического отвернувшийся, перевернувшийся к Греции, к ритмике, к "только поэзии"; уж философствтвал над современностью нашей, - не критской; явил молодевшим лицом точно пересечение: Тютчева с Моммсеном!

Изображенье Христа - по Корреджио - стерлось с него: наясегда.



БАШЕННЫЙ ЖИТЕЛЬ



Быт выступа пятиэтажного дома, иль "башни", - единственный, неповторимый; жильцы притекали; лома-лися стены; квартира, глотая соседние, стала тремя, представляя сплетенье причудливейших коридориков, комнат, бездверых передних; квадратные комнаты, ромбы и секторы; коврики шаг заглушали; пропер книжных полок меж серо-бурявых коврищ, статуэток, качающихся этаже-рочек; этаа - музеик; та - точно сараище; войдешь, - забудешь, в какой ты стране, в каком времени; все зако-сится; и день будет ночью, ночь - днем; даже "среды" Иванова были уже четвергами: они начинались позднее 12 ночи. Я описываю этот быт таким, каким уже позднее застал его (в 1909 - 1910 годах).

Хозяин "становища" (так Мережковские звали квартиру) являлся к обеду: до - кутался пледом; с обвернутою головой утопал в коррекрурах на низком, постельншм диване, работая не одеваясь, отхшебывая черный чай, подаваемый прямо в постель: часа в три; до - не мог он проснуться, ложась часов в восемь утра, заставляя гостей с ним проделывать то же; к семи с половиною вечера утренний, розовый, свежий, как роза, умытый, одетый, являлся: обедать; проведший со мною на "башне" два дня Э. К. Метнер на третий сбежал; я такую выдержал жизнь недель пять; 222 возвращался в Москву похудевший, зеленый, осунувшийся, вдохновленный беседой ночною, вернее, что - утренней.

"Башня" висела с Таврической над Государственной думою; Недоброво, друг Иванова, рядом жил; в том же подъезде (но первый этаж) проживал генерал Куропаткин;223 и где-то высоко жил Гессен, философ, сын Гессена 224.

Мы же, жильцы, проживали в причудливых переплетениях "логова": сам Вячеслав, М. Замятина, падчерица, Шварцалон, сын, кадетик, С. К. Шварцалон, взрослый пасынок; в дальнем вломлении стен, в двух неведомых мне комнатушках, писатель Кузмин проживал; у него ночевали "свои": Гумилев, живший в Царском; и здесь приноче-вывали: А. Н. Чеботаревская, Минцлова; я, Степпун, Метнер, Нилендер в наездах на Питер являлись: здесь жить; меры не было в гостеприимстве, в радушии, в ласке, оказываемых гостям "Вячеславом Великолепным": Шестов так назвал его 225.

Чай подавался не ранее полночи; до - разговоры отдельные в "логовах" разъединенных; в оранжевой комнате у Вячеслава, бывало, совет Петербургского религиозно-философского общества; или отдельно заходят: Аггеев, Юрий Верхоаский, Д. В. Философов, С. П. Каблуков, полагавший (рассеян он был), что петух - не двухлапый, а четырехлапый, иль Столпнер, вертлявенький, маленький, лысенький, в страшных очках, но с глазами ребенка, настолько питавшийся словом, что не представлялось, что может желудок его варить пищу действительную; иль сидит с Вячеславом приехавший в Питер Шестов или Юрий Верховский, входящий с написанным им сонетом с такой же железною необходимостью, как восходящее солнце: из дня в день.

У В. Шварцалон, в эти годы курсистки, - щебечущий выводок филологичек сюрприз репетирует: для Ф. Зелинского; ну, а в кузминском углу собирался "Аполлон":[Журнал, посвященный искусству и редактировавшийся Сергеем Маковским] Гумилев, Чудовской или Зноско-Боровский с Сергеем Маковским; со мною - ко мне забегающие: Пяст, Княжнин иль Скалдин.

Все отдельные эти рои высыпаются к чаю в огромную серо-бурявую пыльно-ковровую комнату; ставится монументальных размеров бутыль с легким белым вином; начинается спор; контрапункты воззрений, скрещаемух, - невероятны; хлысту доказцется Аристоксен; а случайно зашедшему сюда от сына редактору "Речи" нвушается, что верчи дервишей, как хоровая оркестра, весьма оживили б кадетскую партию.

К двум исчезают "чужие"; Иванов, сутулясь в накидке, став очень уютным, лукавым, с потиром своих зябких рук, перетрясывает золотою копною, упавшей на плечи; он в нос поет:

- "Ну, Гоголек, - начинай-ка московскую хронику!" Звал он меня "Гогольком"; 226 а "московсская хроника" - воспоминания старого времени: о Стороженке, Ключевском, Буслаеве, Юрьеве; я, сев на ковер, на подушку, калачиком ноги, бывало, зажариваю - за гротеском гротеск; он с певучим, как скрипка, заливистым плачем катается передо мной на диване; "московскою хроникою" моею питался он ежевечерне, пригубливая из стакана винцо; и покрикивал мне: "Да ты - Гоголь!" Являлся второй самовар: часа в три; и тогда к Кузмину:

- "Вы, Михаил Алексеевич, - спойте-ка!"

М. А. Кузмин - за рояль: петь стихи свои, аккомпанируя музыкой, им сочиняемой, - хриплым, надтреснутым голосом, а выходило чудесно227.

Часов эдак в пять Вячеслав ведет Минцлову или меня в кабинетик, где нас исповедует, где проповедует о символизме, о судьбах России часов до семи, до восьми; а потом, оборвав свою исповедь, будит Замятину, гще-нибудь здесь прикорнувшую, - слабый, прищурый, сутулый:

- "Нельзя ли яишенки, Марья Михайловна? Так что к восьми расходились.

И так - день за днем; попадая на "башню" - дня на три, живал до пяти недель; яркая, но сумасшедшая жизнь колебала устои времен; а хозяин, придарвшись к любому предлогу, вколачивал принцип Эйнштейна: ни утра, ни ночи, ни дня; день - единый; глядишь, - прошел месяц уже.

Утро, - правильней - день: вставал в час; попадал к самовару, в столовую, дальнюю, около логовища Кузми-на; Кузмин в русской рубахе без пояса гнется, бывало, над рукописью под парком самовара; увидев меня, наливает мне чай, занимает меня разговором, с раскуром: уютный, чернявый, морщавый, домашний и лысенький; чуть шепелявит; сидит, вдруг пройдется; и - сядет: "здесь" - очень простой; в "Аполлоне" - далекий, враждебный, подтянутый и элегантный; он - антагонист символистам; на "башне" влетало ему от Иванова; этот последний привяжется: ходит, журит, угрожает, притоптывает, издевается над "Аполлоном"; Кузмин просто аноел терпенья, моргает, покуривает, шепелявит:_"Да что вы, да нет!" А потом тихомолком уйдет в "Аполлон": строчит колкость по нвшему адресу; и - неприятный "сюрприз"! И - разносы опять. Вячеслав любил шуточные поединки, стравляя меня с Гумилевым, являвшимся в час, ночевать (не поспел в свое Царское), в черном, изысканном фраке, с цилиндром, в перчатке; сидел, точно палка, с надменным, чуть-чуть ироническим, но добродушным лицом; и парировал видом наскоки Иванова.

Мы распивали вино.

Вячеслав раз, помигивая, предложил сочинить Гумилеву платформу: "Вы вот нападапте на символистов, а собственной твердой позиции н
Страница 74 из 116 Следующая страница