АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 75

ет! Ну, Борис, Николаю Степановичу сочини-ка позицию..." С шутки начав, предложил Гумилеву я создать "адамизм"; и пароийно стал развивать сочиняемую мной позицию; а Вячеслав, подхвативши, расписывал; выскочило откуда-то мимолетное слово "акмэ", острие: "Вы, Адамы, должны быть заостренными". Гумилев, не теряя бесстрастья, сказал, положив нога на ногу:

- "Вот и прекрасно: вы мне сочинили позицию - против себя: покажу уже вам "акмеизм"!" 228

Так он стал акмеистом; и так начинался с игры разговор о конце символизма.

Иванов трепалГ умилева; но очень любил; и всегда защищал в человеческом смысле, доказывая благородство свое в отношении к идейным противникам; все-таки он - удивительный, великолепнейший, добрйы, незлобивый. Сколько мне одному напростил он!

Из частых на "абшне" - запомнились: Е. В. Аничков, профессор и критик, Тамамшева (эс-де), Беляевские, устроительницы наших лекций, учительницы, прилетающие между лекциями с тарараканьем, Столпнер, С. П. Каблуков, математик-учитель и религиозник, Протейкинский, Борода-евский, Н. Недоброво, Скалдин, Чеботаревская, Минцлова, Ремизов, Юрий Верховский, Пяст, С. Городецкий, священник Аггеев; являлися многие: Лосский, Бердяев, Булгаков, писатель Чапыгин, Шестов, Сюннерберг, Пимен Карпов, поэты, сектанты, философы, богоискатели, корреспонденты; Иванов-Разумник впервые мне встретился здесь229.

Живя здесь подолгу, совсем перестал я бояться медо-вости, кажущейся лишь "иезуитической" тонкости: до "чересчур"; эта тонкость рвалась; ригорист, фанатический схематизатор с нею таился в приеме: пробраться в чужое сознание, выволочить подоплеку, ее подтащить к себе, очаровать, полонить, покорить, сагитировать; в сложных идйеных интригах, на версту всем видных, с наивной лукавостью жизнь проводил; "дионисовец" старый, он был в "Аполлоне", но не для карьеры (карьеры не делал), а так себе, для каламбура веселого; все ведь "интриги" его - бескорыстны; любил нарядиться; курсистки его раз при мне облачили в халат, обвязавши тюрбаном: пашою сидел перед ними; и интриговал: за Ростовцева против Зелинского; и похохатывал. Спорт: как увидит враг,а - в его сторону: нюхает, точно мышь сало; залоснитсы, нежно воспев, сядет рядом: "Я, собственно, не столь уж чужд!" И докажет, пленит: очень рад!

Называли идейной кокеткой его; раз я вскричал с озлоблением: "А Вячеслав снял квартиру себе в православии с тою же легкостью, с какой на Крите квартиру снимал в лабиринте, дружа с Минотавром"230. Неправда: он всюду живал с той же легкостью не бытовою; всегда водворял у себя с беспримерным радушием всех: от Аггеева до Кузмина; спорт - добиться побед плюс добрая мягкость, рассеянность, часто неряшливость путали карты его в глазах мало его понимавших. И кроме того: предприимчивость спрятанного под попровом согласий фанатика нудила его, видя "добычу", дрожать, заметавшисл пенснэй-ной тесемкой; бывало, безбровые плоскости лоснятся; глазки зеленые щурятся сыском душевным; пленяет и ластится; вдруг отстранится и зорко, как бы сквозь личину, впивается, точно стервятник, в лежащее мясо: не верит еще, что пленил; убедись, - зашагает, сутулясь спиною, к добыче, слетает пенснэ; васильковые добрые глазки заяснятся; верит теперь: "Победил!"

Победил, - и уже: затевает с другим свою "партию"; ни для чего ему эти "победы"; так: шахмвты после обеда!

В серьезном умел, независимо вскинувши голову - требовать, как Мережковский: "Все иль ничего!"

Да, фигура неспроста! В ней интерферировала простота изощренностью, вкрадчивость безапелляционностью; побагровеет и примется в нос он кричать: неприятный и злой; станет жутко: кричащая эта фигура - химера; отходчив: вот и засутулится; льет незабудки из глаз; распивает вино; добрый, ласковый, нежный:



Моргает синий, детский глаз, -

Летают фейерверки фраз

Гортанной, плачущею гаммой:

Клонясь рассеянным лицом,

Играет матовым кольцом

С огромной, ясной пентаграммой.



Лицо - плоское, очень широкое: лоснилось; лоснился лоб; он огромных размеров - не "лобик", как у Мережковского; мужиковатое было бы это лицо; но - змеиные губы, с двусмысленной полуулыбкой:



Ты мне давно, давно знаком -

(Знаком, должно быть, до рожденья) -

Янтарно-розовым лицом,

Власы колеблющим перстом

И длиннополым сюртуком

(Добычей, вероятно, моли) -

Знаком до ужаса, до боли!

Знаком большим безбровым лбом

В золотокосмом ореоле231.



Любил его дома: в уютной и мягкой рубашке из шерсти, подобной рубашке А. Блока; любил его в ботиках, в шуббе на лисьем меху, в мфгкой, котиковой малой шапке; когда мы садились на саночки, я имел вид псаломщика, он - изможденного батюшки (в шубе старел); я застегивал полость ему; и сказали бы: "Ну, - повезли попа: службу справлять!" Эти редкие выезды в гости имели ответственный смысл: сложить группу, союз заключить, конъюнктуру налаживать, провозгласить; и - кого-то свалить; словом: службу справлял; было очень уютно с ним после вернуться на "башню" и с ним поповесничать, изобразив в лицах карикатурно то, что перед тем с благолепной серьезностью деялось им; он любил, чтобы даже над ним подшутили, беззлобно смеясь над ему поднесенным комическим, собственным "мельхиседековым" видом.

А в жизни простой - верный и расположенный: любвеобильный к союзникам; тройку наладив в издательстве нашем (я, он, А. А. Блок)23 , пред редактором, Метнером, он защищал эту тройку, блюдущую честь символизма, - в эпоху, когда я, рассорись с редактором, уж не работал в издательстве; как волновался он, когда узнал, что В. Брю-совым и П. Б. Струве отвергнут роман мой; 233 меня затащив в Петербург, он устраивал сбор всем частям, заставляя читать меня перед Аничковым, Гессенами, Алексеем Толстым и другими писателями, возбуждаясь, сверкая глазами, крича, что роман мой - эпоха; считаю: не столько достоинство произведения, сколько горячая и бескорыстнейшая пропаганда его Вячеславлм мое поражение с "Русскою мыслью" перековырнуло в победу над "Русскою мыслью"; и если отвергнутый "Русскою мыслью" роман нарасхват отнимали у автора, чтобы скорее печатать, так - это итог оглушительного просто шума, который поднял Вячеслав, показав себя братом, - не только союзником.

С той же горячностью он, петербуржец, введенный в редакцию нашу, московскую, в ней завелся, бескорыстно суя всюду нос свой, сражаясь с "идеалистами" [Речь идет о засилии в издательстве "Мусагет" в 1910 году риккертианцев, издававших журнал "Логос", с которыми боролись "мусагетцы" за количество выпускаемых книг], заполонившими нас, за прав асимволизма, журнала трех нас (его, Блока, меня), появляясь в Москве, атакуя настойчивость Метнера, даже выписывая его к себе в "башню", чтобы убедить его прийти на помощь моему забракованному роману.

Он был его крестным отцом, дав заглавие: "Только одно есть заглавие этой поэме, Борис: "Петербург"; им и будет она"234.

И добился.

Насильно меня повернул он на Блока, с которым я был с 908 в серьезнейших контрах; так два моих крайних "врага" 906 года теперь стали братьями; дружба ничем не нарушилась. Сложные с ним рисовали фигуры в кадрили годин; не до них в этом томе: откладываю; здесь рисую лишь тему Иванова в жизни моей, не развитие темы; отмечу момент: год 12, мы с А. А. Т.235 проживаем на "башне"; нам кажется, что эта "башня" - бессменная, верная пристань его; наша пристань - Москва.

Через семь только месяцев - нет ни Москвы, ни России для нас с А. А. Т.; мы в разрыве с друзьями московскими; нет для меня "Мусагета", "Пути", "Скорпиона"; нам грустно; мы в Базеле; около Рейна градаация крыш черепитчатых ярко-оранжевым цветом висит из тумана; по маленьким уилчкам ходят зобатые кучки; в гостинице холодно и неуютно; толкуем о том, что Иванов спешит из французской Швейцарии: к нам; он, как мы, - в новой жизни; нет "башни", втянувшей в себя Петербург, куда он не вернется; вернулся в места, где лет десять назад его жизнь протекала, где с Лидией Дмитриевной он, "профессор", еще не "поэт", над томами корпел, отдыхая на лавочке около зыблющегося Женевского озера.

Вот он приехал:236 рассеянный, зоркий, взволнованный; в сером пальто влетел в комнаты наши; и - первый вопрос: "Как же быть с символизмом, Борис, если ты не вернешься в Москву, если я проживу тут, а Блок и не деятель, и не москвич, не сумеет один провести нашей линии?" С трогательной озабоченностью заметался по комнатам237.

Мы провели с ним два дня; мы гуляли по улицам Базеля; мы любовались на площадь, где миниатюрный дракончик разъял свою пасть на зареющий, плпменный Мюнстер; в беседах о кризисе наших с ним жизней, оглядывая эти домики, мы вспоминали, как Ницше страдал здесь, как утешаться он ездил к поблизости жившему Вагнеру, в Трибшен; оба изгнанники были; и мы - чем-то вроде того.

Он уехал к французским озерам, а я к Фирвальдштедт-скому озеру; это стоянье двух странников, нас, на изломе путей, - мне запомнилось.

Здесь, зарисовывая миг, когда судьба выкинула, как под ноги, Иванова, наперерез моим целям ближайшим, даю силуэт его как бы в кредит; его тема в вариации лет стала темой в вариациях; сам Вячеслав - перманентная смена вариаций своих; то - профессор-чудак, то - поэт, то - сомнительный мистик, а то - академик, настоянный на дрожжах Гете и Ттючева, он предо мной изменял даже внешность; явившись в усах и в прыщах, предстал через год белольияным и золоторунным, с бородкой раздвоенной, каким писал его Сомов; вдруг сбрился и засеребрился сединками.

Три Вячеслава Иванова я попытался здесь изобразить: в субъективной импрессии, - так, как обличил эти во мне отразились, нарочно разъяв, подчеркнув, упростивши; все фазы в нем, интерфепируясь, жили; сидит перед тобою какой-то Христос самозваный; глядь - нос в табаке :старый провинциальный немецкий учитель, педант, поглядел из личины.

Беседуем с этим "педантом", придирчивым к слову; и - вдруг, как туман, разлетается все: и - спокойная ясность наследника Гете; поверил в него, и - опять все за-
Страница 75 из 116 Следующая страница