АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 76

зыбилось.

Первая встреча, в эпоху, когда во мне зыбилось все, подчеркнула досадную зыбкость; он мне эпизод, лишь мешающий трудное дело мое ликвидировать, ~ то, о котором мы с Метнером в Нижнем переговорили. Я ехал в Москву не затем, чтобы с ним говорить о куретах и о корибан-тах; он встал предо мною толчком неожиданным поезда: между двумя остановками: в поле пустом.

Одна - Нижний; другая же - Шахматове; меж - пе-ремогание: стук колес поезда: "Твердость, решимость и мужество: помни совет тебе Метнера!"

"Трах-та-ра-рах" - неожиданный в поле ттлчок. Вячеслава Иванова нос из окошка; и чох о Дионисе: в поле пустом.

Не успел разглядеть, как опять - стук колес.



НА ПЕРЕВАЛЬНОЙ ЧЕРТЕ



А как с Н ***?

С Н ***... возились; я с ней имел оъбяснение; я ей доказывал, что корень зла - любопытство к спиритизму;239 а мой интерес - "Аналитика" Канта-де; Кагта форсировал ей, поступая с ней круто.

В те скорбные дни на столах красовалася книга с безвкусной обложкою: "Золото в лазури", дразнившая прошлым меня; воротило от книжного вида и сути: беспомощность, самоуверенность детских стихов удручала в сравнении с маленькой, трудно прочтенной книгой стихов Вячеслава Иванова, т. е. "Прозрачностью"; я и Иванов - как два коня пред ипподромом; и было мне ясно: Иванов меня обскакал 40.

Таков мой переход к теме "Прпла": себя ограничить "реальным" предметом, избой, - не рефшексами солнца на крышах соломенных; и овладеть материальной строкой, чтобы ритмы не рвали ее; образцы мои - Тютчев, Некрасов и Брюсов. Свороту в стихах соответствовал и поворот в оформлениях: я отклоняю далекие цели; и я выдвигаю себе семинарии: логика, Штанге и Зигварт - моя философская эпитимья; келья - лето в деревне, куда рвусь к плодотворным трудам, к расписанью. Мелькают: Иванов, Семенов, проездом, с "мистической" строчкой... по Блоку; насколько был близок, настолько стал в пафосе чужд. Из деревни пишу:



Я покидаю вас, изгнанник, -

Моей свободы вы не свяжете;

Бегу - согбенный, бледный странник -

Меж золотистых хлебных пажитей 241.



Бледным, солбенным приехал в деревню, себя обложив грудой строго лшгических книг; ни поездок верхом, ни лирических пений над скатами: логика, солнцебоязнь!

Мне развитие мое напоминает ломаную, состоящую из отрезков, отклоняющих периодически меня вправо и влево от некой поволенной линии устремлений моих; взлет - романтика, падение - период скепсиса: от разуверенья в увлечениях вчерашнего дня: вздерг вверх, слет вниз; между сдвигами медленно мне в годах выяснялась и крепла идеология; лишь серьезная встреча с естествознанием Гете в 1925 году242 мне дала понимание моих юношеских ошибок; в 1903 году переживаю я максимум романтической веры в "символизм" как мировоззрение; и в 1909 году я пытаюсь обосновать одну пятидесятую увлечений 1903 года; выражение моей романтики - статья "Символизм как мировоззрение"; [Статья написана летом 1903 года, тотчас по окончании университета; напечатана летом 1904 года в журнале "Мир искусства" и перепечатана в 1911 году в сборнике статей "Арабески"] мои подрезанные крылья - статья "Эмблематика смысла" [Статля написана в 1909 году для книги "Символизм", вышедшей в 1910 году].

В статье "Символизм как мировоззрение" мировоззрение обещано: "Сегодня вечером!" Ход мыслей прост: теза, плюс антитеза, плюс синтез. В стмтье 909 года, в "Эмблематике смысла", обещано, в принципе, - мировоззрение; "синтез" пока что - номенклатура, учет заблуждений при ряде фиктивных синтезов; в первой, юношеской статье я, синица, хочу поджечь море искринкой; в последней я лишь разрешаю возможность к такому поджогу в туманном мне будущем, которое принадлежит н емне лично, а всей культуре.

Между статьями лежит шестилетие; что в "Эмблематике" перечень чисто абстрактеых кривизин, то в самом авторе - боли и раны раздвоенного символиста, уидевшего свой разрез на абстрактного "старца" до старости и обобранного жизнью нищего, завопившего в поле из гроба о том, что никто не встречает его, мертвеца, и что нет ему дома иного, чем гроб [См. "Пепел" 243].

Из деревни я подал прошение о поступленьи в университет;244 мелькнул месяц; а сделал я более, чем с октября и од мая, рояся толкачиком среди толкачиков.

Выяснилась невозможность базировать на психологии мысль; выяснилися планы осанних занятий по логике; руководителем выбрал: Б. Фохта; все это пришлось оборвать, отвечая настойчивому приглашению Блока приехать к нему, с Соловьевым, уж сдавшим экзампны, надевшим фуражку и ставшим моим однокурсником; но он пропал; мы назначили встречу в Москве; приезжаю, сижу, жду; в те дни умер Чехов; в статье о нем я отчеканиваю основной лозунг свой: "Символизм не противоречит подлинному реализму"; "Символизм и реализм - два методологических приема... Точка совпадения... есть основа всякого творчества"; "в чеховском творчестве... динамизм истинного символизма" ["Арабески", стр. 395 245].

В моем самосознании оздоровление, хотя здоровье ска-залося бледной, сквозной худобою и тайной слезой; торжествую, что преодолел точку косности в самом интимном; и знаю, что мысль о предмете с предметом ее живут в их проницаньи друг друга.

Сережа, которого я ожидаю, - пропал окончательно; я у Владимировых в оживленных беседах с Н. М. Малафеевым силюсь развить: Чехов блие - Верлена, Некрасов - Бодлера; Н. М. Малафеев, народник, приветствует стихотворение "Тройка", в нем видя отказ от безумия:



Будет вечер: опояшет

Небо яркий багрянец,

Захохочет и запляшет

Твой валдайский бубенец.

Ляжет скатерть огневая

На холодные снега;

Загорится расписная,

Золотистая дуга246.



- "Это молодо, просто и ясно; Борис Николаевич, - с новым здоровьем!"

На мне - лица не было, а соглашался: искания шли от невнятицы - к логике, от бодлеризма - к Некрасову, от

романтизма - к критическому реализму; теперь убедился я: мысль о предмете - предметна; предмет во всех случаях - мыслим; а всякие "вещи в себе", не открытые словом, - зачеркивал.



ШАХМАТОВО



В начале июля я трогаюсь в Шахматове;247 неожиданно вовсе со мною поехал Петровский; в вагоне мы перепугались: я - осознавая, что еду впрвые в семью, неизвестную мне, без Сережи, с неприглашенным Петровским; он - ежился, что напросился.

С Подсолнечной [Станция Октябрьской железной дороги 248] наняли тряскую и неудобную бричку; и верст восемнадцать - болотами, гатями, частым, совсем невысоким леском протрусили; с холмов подымались леса; не Московской, Тверской губернией веяло, акк и под Клином, и веял ландшафт строчкой Блока; я думал, что ближние станции этой дороги [Октябрьской] связалися с рядом знакомых имен: Химки, или - Захарьины; Крюково, иль - Соловьев, Коваленские; Поворовка, иль - Петровский; Подсолнечная, или - Блоки, Бекетовы; далее же - Менделеев; Клин, или - Майданово, Фроловское, где живали: Чайковский, Кувшинниковы, дама стрнная, Новикова; а - Демьяново, где вырос я, где - Танеевы все! А Дуле-пово, где - Костромитиновы, отдаленные родственники моей матери! А Нагорное (посередине пути меж Подсолнечной и меж Демьяновом), где жгли костры, собирали грибы, где Григорий Аветович Джаншиев жарил шашлык нам!

Вдруг - проредь лесная; и въезд неожиданный на проросший травою просторный усадебный двор с рядом служб и таящимся в зелени домиком, где жили Блоки; подъехали к главному одноэтажному, кажется серому, се-миоконному дому; надстройка - в одно полукруглое, очень большое окно; подъезд плотно закрыт: никого; отворяем - две тоненькие невысокого роста, не старые, не молодые, весьма суетливые дамы сконфузились; то - Александра Андреевна Кублицкая, Марья Андреевна Бекетова: мать А. А., тетка. Петровский увял; я с конфуза понес чепуху; вчетвером мы уселись в гостиной и долго не знали, что делать.

Меня поразила весьма Александра Андреевна: в серенькой кофточке, с серой прической от проседи, с малым, редисочкой, красненьким носиком, скромно одетая, зоркая, затрепетавшаяя: птичка в силках! Этот вид пепиньерки ужасно ее молодил: не чертами, а бойкостью, родом общенья: не мать, а - сестра (одновозрастна); трепет за нас пред "отцами", - вот что ее делало столь характерной.

В уютной, просторной, осолнечной комнате, где все предметы стояли в порядке, блистая протертостью, как на смотру пред хозяйкой (трепещущей), трепет запомнился, а не слова несуранзые.

После защелкали пятками два протонченных, худых правоведа; за ними - такая же бледная, легкая, тонная, очень приятная голубоглазая дама, их мать, или Софья Андреевна, третья сестра249.

Мы прошли чрез террасу крутыми дорожками сада, спадающими прямо в лес, через лес, на поля; и - увидели тотчас идущих с прогулки супругов; вон там - Любовь Дмитриевна, молодая и розовощекая, в розовом, легком кап-отике, плещущем в ветре, с распущенным белым зонттм над заглаженными волосами, казавшимися просто солнечными, тихо шла из цветов и высоких качавшихся злаков, слегка переваливаясь; Александр Александрович, статный, высокий и широкоггудый, покрытый загаром, в белейшей рубахе, прошитой пурпуровыми лебедями, с кудрями, рыжевшими в солнце (без шапки), в больших сапогах, колыхаясь кистями расшитого пояса, - "молодец добрый" из сказок: не Блок!

Средь цветов, в визгах ласточек, остановись, приложив к глазам руку, разглядывал; и... крупным бегом, с запы-хом; он без удивления, став перед нами, с улыбкою руки жал.

- "Вот и - приехали!"

И на Петровского - ласково:

- "Вот хорошо!"

Тот, запутавшись, только рукою махнул, обрывая себя. Александр Александрович видом своим подчнркнул, чть приезд Алексея Сергеевича просто порядок вещей: непреложный!

Л. Д. подошла, улыбаясь, как к старым приятелям; поудивлялись пропаже С. М. Соловьева и поговорили об общих московских знакомых и о пустяках, смысл которых изменчив, которые могут то вспыхивать внутренним светом, то меркнуть; А. А. освещал молчаливым уютом над щебет: довольство друг дру
Страница 76 из 116 Следующая страница