АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 77

гом; и веяло - пряно: ветрами, стеблями и визагми ласточек; так он, приятный хозяин, сумел водворить простоту и уют, проявив обходительность и окружая заботами: несуетливо, но пристально, до пустяков; в нем сказалась житейская, эпикурейская мудрость, привязанность к местности; точно пустил корни и точно рабочая комната - эти леса, и поля, и шиповники, густо закрывшие флигель, - покрытые ярко-пурпуровыми с золотой сердцевиной цветами (таких я не видал).

Вернулись к террасе; он сильным и легким вспрыжком одолел три ступени; Л. Д., нагибаясь, покачиваясь, с перевальцем, всходила, округло сутулясь большими плечами, рукой у колена капот подобравши и щуря глаза на нос, - синие, продолговатые, киргиз-кайсацкие, как подведенные черной каймою ресниц, составляющих яркий контраст с бело-розовым, круглым лицом и большими, растянутыми, некрасивыми вовсе губами; сказала грудным, глухо-мощным контральто, прицеливаясь на меня, - с напряжением, став некрасивой от этого:

- "Ну, - а как Н ***?"

Не казалася дамой в деревне, - ядреною бабою: кровь с молоком! Я подметил в медлительной лени движений таимый какой-тр разбойный размах.

И мы сели, немного опешенные; Александра Андревна забегала быстрыми, точно мышата, словами и карими глазками; Марья Андревна, присевшая рядом, вся в рябеньком, присоединялася к ней: морготней, передергом лица; "Саша" сел, подожив нога на ногу, перебирая свою поясную махровую кисть; и сидел как-то так: раскорячен-но, с добрым лицом, открыв рот, точно он собирался нам что-то сказать, но затаивал; и вылетало какое-то "хн"; а наклон головы выражал откровенно согласие: слушать, - не говорить.

Поразила тяжелая стать его; вспомнился тульский помещик Шеншин, свои стихотворенья о розах и зорях подписывавший: "А. А. Фет".

Блок "московский" на фоне сидящего так комфортабельно мужа, которого, может быть, мы оторвали от ряда домашних забот, показался вполне псевдонимом того, кто привык, сидя вечером на обомшелом бревне с синеватым дымком папироски, бросать чуть надтреснутым голосом домыслы, чисто хозяйственные, занимающие много места; меня приведя к огородику, четко окопанному, взяв лопату, воткнув ее в землю, сказал:

- "Знаешь, Боря: я эту канаву весною копал... Я работаю - каждой весною тут!"

В письмах к родным, относящихся к этому времени, все переполнено: домостроительством; он пишнт матери: "Маменъка, вот тебе ключ" ["Письма Блока к родным", стр. 114], "поросята - превосходные зве-ри... Две телки остались на племя. Я написал две... рецензии... Около орешника будет картофель... Сделана новая калитка... Зачем ты велела испортить луг... В Прослове вырубили несколько участков... Боров стоит 21 рубль... Загон для коров - превосхтден..." [Там же] и т. д. 250.

Письма наполнены этим: "рецензии" и "разговор с Соловьевым", весной приезжавшим, - случайности; Блок здесь - земной, до... чрезмерности, до пейзажа позднейших голландцев, рисующих... зайцев. "Сейчас... принеслр сладкий хлеб и бисквит, изготовленный Дарьей... чай... величину... [ "Величиной" Бльк в шутку называл ветчину] бледнозаревую с пламезарною оторочкою, нежную, не соленую... Покушав, гуляли..."; "Дарья - аристократическая хозяйка, изготовляющая на любителя: ветчину, битки со сметаной, творог... молоко... суп с вареной говядиной и суп с корнями" [ "Письма Блока к родным"]. Фламандское есть что-то в "величине" с заревой оторочкой, которую плотно "покушав, гуляли"; "едим хорошо, много... вкусно"; [ "Письма Блока к родным"] и перечисление, что именно: "яйца, молоко, чай, хлеб; супы с мясом, битки, ветчина, творог..." и т. д. 251. Перечисление пищи, оценка, весьма добросовестная, ее качестуа - лейтмотивы всех писем к родным. Так и видишь - не Фета, а плотно покушавшего Шеншина перед картиной, опять-таки писанной поздним фламандцем. "Шестнадцать розовых поросят, сосущих двух превосходных свиней... боров с умным и спокойным выражением лица" 252. Как? Лица!?! У людей - что же: "лики" иль - "морды"?

"Плешивая сволочь"; 253 "молодой жидок"; "забинтованное брюхо"; "дама... скрипящим от перепоя голосом" 254 и т. д.; "считаю себя вправе умыть руки и заняться искусством. Пусть вешают, подлецы, и околевают в своих помоях";255 позднее, в эпоху полемики с нами (со мной и с Сережей): "Сережа срвсем разжирел... подурнел" ["Письма Блока к родным", стр. 236 256].

Натуральный голландец неспроста явил... Шеншина; обергон впечатленья - вполне осознался в годах; когда выброшены дневники, биография и переписка с родными, вполне стало ясно: Шеншин, иль - помещик, женатый на Боткиной, - прежде гусар, закадычнейший друг Аполлона Григорьева257.

В Шахматове, как в Москве, в первый миг под доверием ("Саша" и "Боря"), - испуг друг пред другом мы явственно ощутили; с моей стороны - перед натурализмом, перед "Шеншиным", замечающим "блюда", которые ел: даже в первый, московский приезд, - романтический - он отмечает, что - "за вторым ужином", "будем обедать в "Славянском базаре", "Платил Сережа" [Там же, стр. 108] иль: "ели блины" 258.

Но и он - испугался того, вероятно, что я бы не мог перечислить блюд, съеденных в Шахматове; Александра Андреевна передала впечатление Блока от первого вечера: С. Соловьеву (тот - мне).

- "Кто же он? И не пьет, и не ест!.." - про меня.

Пил и ел; но, измученный историей с Н ***, утомленный упорнейшим теоретическим ченьем последних недель, я, конечно, не выглядел "натуралистом"; но - волил сознания, мысли, отчетливости, прорабатывал убеждения так, как А. А. огород; кроме чувственных мускулов есть волевые.

Я жилистей был: в сухожилиях сила - не в мясе.

Потом: я - раздваивался; протянувшися к другу, меня обласкавшему, я затаил от него свое знанье о всей переписке прошедшего лета; под черепом этого здоровяка, этой умницы, - чушь, меледа, о которой понятия даже не может составить он, с детства испорченный тем, что считался родными себя уже сделавшим Гете, которого "пик" принимается за прорицанье; мелькало: "кто скажет, что здесь от здоровья, а что от спесивости" [Переделывая в этом месте свои воспоминания, напечатанные в "Эпопее" в 1922 году, я включаю ряд реальных штрихов, неудобных к опубликованию в момент кончины поэта, когда мы, его любпвшие, были охвачены романтикой поминовения; теперь, через 10 лет после смерти, можно о многом говорить спокойней, реалистичней].

Дружба с поэтом - была мне опорою: в том смысле, что всякая личная дружба - опора; но сквозь нее - суетливое, мышью скребущееся за порогом сознания знанье 0 полном идейном банкротстве, подкрадывающемся к Александру Блоку, так сказать, со спины; и я переживал раздвоение: тема "зври" стала только "жаргоном" меж мной и поэтом, метафорой, теряющей реальный смысл, - вот что удручало меня и делало тем, кто казался Блоку не пьющим и не ядущим; трудно жить в тесной обуви; тесно мне было без "пира сознания"; Метнер меня пировать приучил; так недавно, ободранный жизнью, я прикосновением к Метнеру, к его культурным интересам, почувствовал себя рыбой в воде; здесь же, в Шахматове, где все пышнело природою чувственно-ласковой, где мне было так тепло, комфортабельно с Блоками, - половина меня самого почувствовала себя вдруг без воздуха, в смертельной тоске; точно я за два года пережил всю глубину разногласий, открывшихся вдруг между мной и поэтом уже в 1906 году.

Отсюда и "дерг", без возможности начисроту объясниться; я понял, что в Блоке есть и литературная культура, и вкус; а вот высшей культуры, расширенности сознания в стиле Гете, многообразия устремлений в нем не было! И оттого-то: в кажущейся широкости его была суженность интересов: слишком многое, чем мы с Метне-ром волновались всерьез, было ему непонятно и чуждо.

Себя объясня юсловами Чайковского, ибо они отражают, что я испытал, что едва ликвидировал, что становилось изнанкою мизантропической во всех "филиях" моих: "Не умею быть самим собой... Как только я не один, а с людьми... новыми, то вступаю в роль любезного, кроткого, скромного и притом будто бы крайне обрадованного новым знакомством человека, инстинктивно стремясь... очаровать, что по большей части удается, но ценой крайнего напряжения, соединенного с отвращением к своему ломанию" [Модест Чайковский. "Жизнь Петра Ильича Чайковского", т. III, стр. 5 259].

Я ж был искренен - одною второю сознанья ища дружбы с Блоком и соединялся с ним в посиденьи без слов; а другою второй примеряя оценк романтиков, данную Метнером, - к Блоку, критически перебирая в уме его пышно таимые "культы", к которым ни я, ни Сережа еще не могли прикоснуться, чтоб опытно, внятно понять, - понять в формуле, что - аллегория зорь, что от... розового капота, в котором сидит Любовь Дмитриевна, чоо она "облеклась", что ее "облекли", это сказывалось в ее позе актерственной, к нам обращенной с - "неспроста"; Блок матери пишет, что "Анна Николаевна считает себя воплощением... Души Мира... Она хочет играть в Петербурге ту же роль, что Люба в Москве" ["Письма Блока к родным", стр. 120 260]. Как, как, как?!?

Мне запомнилось, как он за чаем сидел, накрывая стаканом рассеянно муху, внимал болтовне: о Москве, о Сереже, о Брюсове, Г. А. Рачинском, с чуть видной улыбкой и с носовым придыханием; перетопываясь, своим словом как бы снисходя к косолапости, что через год уже разбражало меня, с жестковатою нотой по адресу "Грифа", А. Г. Коваленской; когда говорил "тетя Саша", то голос его становился глухим, а когда говорил "тетя Соня", голос его становился певучим261.

Мне трудно дать текст его слов: в наших трио, квартетах он был - примечанием к тексту иль броской метафорою на полях им читаемой книги, меняющей тексты; без текста Сержиного, моего, Александры Андревны ретушь транспаранта, наложенного на рисунок, - невнятица!

Помню, - о Розанове:

- "А Василий Васильевич... ххнн... С бороденкою... Знаешь ли, он - шепелявит... Он - с ужасиком..."

Смыслы - в жесте: покура, покива, качанья носка.

Провоцировал к играм с фамилиями, чтобы выразить степень влияния Брюсова; вышло, как помнится: Брюсов, иль
Страница 77 из 116 Следующая страница