АНДРЕЙ БЕЛЫЙ. НАЧАЛО ВЕКА Страница 78

"брю" "сов", вливается в нас, изменяет поэзии наши: от "Блока" - лишь "ка" оставалось; он делался - "Брюк" ("брю" - влияние Брюсова); "Белый" же делался - "Бесов" ("-сов" - действие Брюсова) 262.

В шаржах, в пародиях неподражаем он был, нога на ногу, рука на свесе, - другою рукой, со стаканом, жужжащую муху накрыл; рот смешливый, открытый; спокоен и нем. "Передать шутливый тон... Блока... почти невозможно. Дело было... не в словах, в тех шаловливых жестах и минах, к которым он прибегал вместо речи" ["О Блоке". Сборник литер, исслед. Ассоциации Ц.Д.Р.П. Изд. "Никитинские субботники". М. Бекетова: "Веселость и юмор Блока"263].

Так: слушая мой пересказ одной встречи и всспомнив мои же слова, что мне слышится в каждом почти окончанье на "ак" (ул-ак иль дур-ак) звуковое подобие танца козлов, он на чей-то вскрик "как", стряхнув пепел, повесивши ногу на ногу, сказал с мрачной сухостью:

- "Да и не "как": просто - "ак"!"

Соловьев, мальчик взрывчатый, вспыхивал, точно склад пороха; мимика Блока его поджигала, как спичку.

Порою Блок делался ласковым, нежным, - без слов: разговора как не было: он становился журчаньем; слова, как кристаллы, текли, испаряясь в ландшафте кучевых облаков, изменяющих форму; а смысл становился - текучим: внесмыслием; сколько на эту текучесть ругался: "Бессмыслица!" Сколько раз сам отдавался, взвився словесные радуги, точно фонтан, у которого Блоки сидели; Л. Д- отвечала мне вспыхкми глаз, кроя плечи платком; Блок внимал, как кот, у которого чешут за ухом.

Представить текст Блока - прочесть Эккерманову запись: слов Гете; она - граммофон; оба тома, без третьего, записи Гетевых жестов, - мертвы.

В отношении Блока я быть не хотел Эккерманом: отказываюсь приводить разговоры, коиорые в Шахматове обнимали десятки часов; только миги запоминались.

Блоки ведут к флигельку, сквозь шиповник; А. А., за-цепяся за ветку, срывает пкрпурный цветок; и с насмешкой, как бы приглашая к чему-то хорошему, мне подает; иль, прервав разговор, своим медленным шагом, с насмешкой подходит, как бы приглашая к хорошему очень, ведет в уголок: "Поцдем, Боря!" Стоит, потаптываясь, приближаясь глазами: "Все - так... Ничего, знаешь ли!" И приводит обратно.

День первый - болтня; обед: два правоведа, любезно отвесив поклоны, прощелкали, сели, прямые, как струнки; й передавали тарелки - подчеркнуто чопорно; София Андреевна, держася отдельно, невнятными жестами губ говорила с испуганным, глухонемым третьим сыном, Феро-лем; 264 сидел песик Крабб; Александра Андревна и Мария Андревна держалися парочкой; после обеда ушли Пи-оттухи.

- "Они - позитивисты, - нам Блок объясняет, - не мешают: являются... А про себя презирают... Но будут любезны".

Так, предупредив о черте, отделяющей оба семейства, живущие под одной кровлей, повел сквозь поляну в обста-ние топких и мшистых лесов с голубыми болотными окнами; розовое, золотистое небо сияло над горкой; Л. Д. показала рукою на розовое:

- "Там - жила я!"

За горкою - Боблово, где - Менделеевы. А. С. Петровский - под локоть:

- "Вот поза!"

В "роль" вставилась? Нет, - "императорский" тон этой пары нас интриговал; и Петровский отметил подчерк, подаваемый нам интонацией: в жизои А. А. и Л. Д. есть какое-то "не тронь меня", о котором помигивают и подмаргивают. - "Да скажите же?" Как бы не так! Как "энигм": де и Люба, и Саша - особенные; и мы прибегали к уловкам: при помощи сверл и стамесок (коварных вопросов) взллмать запертой сей комод: с драгоценностями: что, в самом деле, - невнятица, идеология, секта, шутливость , застенчивость? Этот молчок с интонацией, с позой Л. Д., впрочем, детской, отметил Петровский, признавшися вечером:

- "Я понимаю теперь, что Сережа и вы прристаете к ним".

Впрочем, он был очарован хозяевами; став резвящимся мальчиком, в кэпи, нашлепанном на голове, был бодр и общителен. Блок нас провел в нашу комнату: в верхней надстройке, с окном полукруглым (над крышей террасы); до света возились мы: сон убежал; перескаазывали впечатления дня.

Бирюзово-зеленое небо златело краями смуглеющих тучек; восток трепыхался мгновенной зарницею.



ТИХАЯ ЖИЗНЬ



Просыпались с ленцою часам к девяти; опускались часам к десяти; пили кофе со сливками при Александре Андреевне; не раз я ловил на себе ее острый, меня наблюдающий взгляд с "растолкуйте"; что, собственно? Не понимала, как мы, она, видно, "не только" поэзию, предпочитая, чтоб "Люба" была не "Прекрасной Дамой", - женою, а тут что-то малопонятное от метафизики, с ссылками на ряд цитат; на цитатах не женятся; их вырезают и вклеивают (Блок любил вырезать из журналов картинки, их вклеивая); метафизика - физика Меты? Так, что ли? Писалось же: "жизнь пролью в... крик" 256(о чем?); или: "мне в сердце вонзили красноватый уголь пророка";266 меня упрекал, что в статье своей "Формы искусства" пасую я, маской лицо закрываю; писал же ведь про "Петерббург, не готовый к нашему приезду из Москвы с требованиями действительной жизни" ["Письма к родным", стр. 106 26?].

Действительна жизнь - молодого супруга, студента-филолога, слушавшего профессора Шляпкина, домохозяина, занятрго своим боровом; но не действительно слово по-эта-ироника, с углем пророческим жизнь изливающего не то в "Даму Прекрасную", не то... в мистическую ветчину "бледнозаревую, с пламезарною оторочкой, нежную, не соленую и мало копченую"; ["Письма к родным", стр. 113 268] тут уж, действительно, жизнь - иронически: не то девушка с русой косой, не то просто с косою в руках, коей косят [Каламбур из драмы "Балаганчик" 269], а может быть, девушка эта... косая?

Что Блок соотносит иронию с тяжелым грехом [См. его статью об иронии 270], что он сам был "проник" , - нет спору: "в доме... сооружаются мною книжные полки под потолком... чтобы достать книги мог тот, кто дорос до понимания их"271.

Но нс иронии строить - "не только"... поэзию?

Мне было трудно порой с Александрой Андреевной.

Блоки являлись в двенадцатом: А. А. - в рубашке с пурпуровыми лебедями; в широком и "бледнозаревом, пламезарном" капоте - Л. Д.; после кофе ленились в уютной и светлой гостиной; во всем - своя форма; всему - свое время; о том позаботилась, видно, рука Александры Андреевны.

Она после кофе скрывалась: хозяйствовать; мы вчетвером - Блоки, я и Петровский - посиживали: в мягких креслах; я, стоя нвд креслом, разыгрывал что-нибудь; "теоретический" мой разговор - точно заргрыш: линия слов, развиваемых к Блоку, чтоб он их окрасил своим: "так"; "не так". Раз он бросил:

- "Не нащо: довольно!"

Не к слову, а - к стилю.

Раз, слушая, он наклонил низко голову; но и наклон головы, и поставленный нос выражали растерянно-недоуменное: "хн" или "ха", - смесь иронии, что все - игра, с беспредметным испугом слепца, раскоряченного не на кресле, на кочке болотной, и перебирающего не махровую кисть, а бандуру с расстроенным строем; вдруг встал; взяв за локоть, увел на террасу; спустилиь с ним в сад, упадающий круто тропами в лесняк, стали в поле средь трав; с закривившимся ртом разгрызал переломанный злак; выговаривал медленно мысли, подчеркивал, что они - не каприз; нет, - он знает себя, мы его принимаем за светлого; это - неправда: он - темный.

- "Напрасно же думаешь ты, что я... Не понимаю я..." Голос - подсох: носовой, чуть туманный, надтреснутый; как колуном, колол слово свое, как лучину, прося у меня безотчетно прощения взглядом невидящих и голубых своих глаз:

- "Темный я!"

Мы стояли без шапок под пеклом; мы тронулись медленно, перевлекая короткие черные тени; он мне говорил о коснении в быте, о тгм, что он не верит ни в какое светлое будущее, что минутами ему кажется: род человеческий - гибнет; его пригнетает, что он, Блок, чувствует в себе косность и что это, вероятно, дурная наследственность в нем (род гнетет), что старания его найти себе выражение в жизни - тщетны, что на чаше весов перевешивает смерть: все - мы погаснем все ж; иное - вне смерти - обман.

И натянуто так улыбался, и тужился словом, всклокоченный точно, рассеянно-пристальный: мимо меня; мне запомнились: это волнение, непререкаемость тона: как будто попал на исконную тему, которую в годах продумывал.

Тема позднее сказалась поэмой "Возмездие"; возмездие - отец, Александр Львович Блок, которого он в себе чувствует. Я и действительно был перетерян; никав не, увязывались с этим мрачным настроением, от которого веяло и скепсисом и сенсуализмом, цветущий вид, натурализм, загар, мускулы, поза спесивая старца, маститого Гете из нового Веймара, которую родственники вдували в него.

Силою мысли я не признавал власти рока, границ: бытовых и мыслительных; но понимал: философией с этим земным интеллектом, тяжелым и косным, направленным к мысли о борове и ветчине, не управишься; думалось: как совместить с этой мрачностью поэзию Прекрасной Дамы и слова.его об "угле пророка", возжженном в нем, слова его родных о том, что "Саша и Люба особенные", и столь многое прочее! Это ж - Шеншин; скептик, старый чувственник, бывший гусар, приводивший в отчаяние Льва Толстого, В. С. Соловьева. При чем тогда культ поэзии В. Соловьева, им развиваемый?

Все это, как вихрем, взвилось во мне: от появления на моем горизонте "темного" Блока; помнится, что мы шли в полях, и я отмахивался, бормоча что-то бледное для разумения четкого, но ограниченногг интеллекта, чуравшегося даже подступов к гносеологическому сознанию.

Я посмотрел в синеву, и она мне - почернела; в "Серебряном голубе", гораздо позднее, я зарисовал впечатленье от этого душевного черного "ада". "Но именно е черном воздухе ада находит художник... иные миры", - писал Блок (уже поздней); 272 описание в "Голубе" черного неба, внушающего жуть, поэт оцпнил и отметил в статье 273, потому что оно - впечатленье, оставшееся от момента, когда предо мною слеьела завеса "романтика" Блока (на мгновение только); и "черное небо полудня" увиделось в нем.

Он же стоял предо мной с переломанным злаком в руке:

-- "Ты, Боря
Страница 78 из 116 Следующая страница